Ремонт обуви номер восемь.

Мастерская находилась в подвале дома, который строили ещё при царе. Вход — с улицы, по железным ступеням, на которые вода стекала с тротуара, образуя маленький водопад. Над дверью висела вывеска: «Ремонт обуви. Часы: 9.00–20.00, без обеда». И ниже, от руки, красным фломастером: «Номер восемь».

Марк Львович работал здесь сорок лет. Он знал каждую царапину на верстаке, каждый запах — кожи, клея «Момент», воска и дождя, который просачивался сквозь стены и собирался в ведре в углу. Ведро он выливал два раза в день. В сырую погоду — три.

В это утро погода была сырой. Дождь лил с перерывами: час стеной, потом полчаса тишины, потом снова. К десяти утра Марк Львович уже принял троих клиентов: женщину с оторванной подошвой, парня с молнией на ботинке и старика, который принёс валенки (в апреле, представьте). Все они заплатили мелочью, и он ссыпал её в стеклянную банку из-под солёных огурцов. Крупных денег не было уже месяц. Но Марк Львович не жаловался. Жаловаться было некому.

Без четверти одиннадцать дверь открылась, и в мастерскую ворвался дождь — вместе с девушкой. Она была молодая, лет двадцати пяти, промокшая до нитки: волосы прилипли к щекам, тонкая куртка насквозь мокрая, джинсы потемнели от воды. В руках она держала пакет — целлофановый, с завязанным узлом, и прижимала его к груди, как младенца.

— Здравствуйте, — сказала она запыхавшись. — Вы принимаете?

— Как видите, — ответил Марк Львович, не поднимая головы. Он вбивал гвоздик в каблук мужского полуботинка. — Садитесь. Что у вас?

Она не села. Подошла к верстаку, положила пакет на стул и развязала узел. Внутри оказались ботинки. Детские. Кожаные, тёмно-коричневые, с круглыми носами и шнуровкой. Очень старые. Кожа потрескалась, швы кое-где разошлись, подошва стёрлась до дыр. Им было лет сорок, не меньше.

— Их можно починить? — спросила девушка.

Марк Львович отложил молоток. Надел очки — круглые, в железной оправе, которые вечно спадали с переносицы — и взял один ботинок. Повертел в руках. Провёл пальцем по шву.

— Где вы это взяли? — спросил он глухо.

— Нашла. На чердаке сгоревшего дома.

— Какого дома?

— За железной дорогой. Знаете, там сейчас пустырь. А раньше стоял двухэтажный барак. Сгорел в 1975 году. Я ходила, смотрела, не осталось ли чего. И нашла эти ботинки в груде кирпичей. Внутри — записка.

Она протянула ему клочок бумаги — пожелтевший, с обгоревшими краями. На нём шариковой ручкой было выведено: «М. Л., ремонт обуви, улица Платиновая, 8. Срочно. Ботинки для Риты».

Марк Львович прочитал. Перечитал. Руки его — старые, узловатые, с въевшейся чёрной краской под ногтями — задрожали.

— Откуда у вас мой адрес? — спросил он тихо.

— Так написано же, — девушка удивилась. — Вы Марк Львович?

— Я.

Он снял очки. Протёр их тряпкой. Надел снова. Взял второй ботинок.

— Рита… — прошептал он. — Риточка.

— Это ваша дочь? — спросила девушка.

Он не ответил. Встал, подошёл к окну — маленькому, под самым потолком, за которым струилась вода. Постоял, глядя на серое небо. Потом вернулся к верстаку, сел и сказал:

— Рассказывайте. Всё. Сначала — кто вы, потом — где нашли, потом — зачем принесли.

Девушка села на стул, с которого убрала пакет. Её звали Лиза. Она училась на историческом факультете, писала диплом о быте советского города 1970-х годов. Услышала про сгоревший барак — местные старухи рассказывали, что там жили семьи рабочих с текстильной фабрики — и решила посмотреть, не осталось ли документов или фотографий. Вместо документов нашла ботинки.

— Они лежали в нише под лестницей, — говорила Лиза. — Кирпичи обрушились, но ниша сохранилась. Ботинки были в картонной коробке, а коробка — в целлофане. Поэтому не сгнили. Внутри — записка. Я подумала, что это может быть важно для родственников.

— Родственников, — повторил Марк Львович. — Нет у меня родственников. Сорок лет один.

— Но Рита…

— Рита — моя сестра. Младшая. Ей было семь лет, когда пропала. В 1975 году. В том самом бараке, который сгорел.

Лиза замерла. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу.

— Она погибла при пожаре?

Марк Львович покачал головой. Достал из кармана фартука папиросу — «Беломорканал», последняя в пачке — и закурил. Дым медленно поплыл к потолку, смешиваясь с запахом клея.

— Не при пожаре. Она пропала за две недели до пожара. Мать думала, что она убежала к тётке в Саратов. Отец искал, но милиция сказала: «сама ушла, подростки сейчас такие». А через две недели барак сгорел. Мать умерла через год — сердце. Отец спился. А я… я не верил, что она ушла. Рита была домашняя, боялась собак, боялась темноты. Она не могла уйти.

— Вы считаете, она погибла в бараке до пожара?

— Я считаю, что её убили, — сказал он глухо. — И тело спрятали в подвале. А потом подожгли, чтобы скрыть следы.

Тишина. Только дождь и шипение старого чайника на электроплитке.

— Но почему вы так думаете? — спросила Лиза.

Марк Львович потушил папиросу о подошву ботинка, который держал в руке. Посмотрел на обгоревший след.

— Потому что эти ботинки я сшил для неё за неделю до пропажи. Своими руками. Кожа была хорошая, итальянская, я достал её по блату. Рита ходила в них только раз — на примерку. И больше никто. А потом они оказались в подвале. В коробке. Завёрнутые в целлофан. Понимаете? Их не носили. Их спрятали.

— Но кто?

Он молчал долго. Так долго, что Лиза уже хотела повторить вопрос. Наконец он заговорил:

— Сосед. Дядя Коля. Жил в соседней комнате, холостой, работал на бойне. Все его считали тихим, безобидным. А потом, после пожара, он уехал в другой город. И никто его больше не видел. Но я… я помню, как за день до пропажи Риты он пришёл к нам, пил чай с мамой и спросил, «почему девочка не гуляет? лето на дворе». А у самого глаза бегали. Я потом, через много лет, нарыл в архиве статью: в том городе, куда он переехал, пропадали дети. Трое. Все — девочки, семь-восемь лет.

Лизу передёрнуло.

— Вы заявляли?

— А кому? В 1975 году милиция говорила: «нет тела — нет дела». А когда появились статьи, я пошёл к следователю. Он сказал: «гражданин, не берите грех на душу. Человек умер, не тревожьте его память». Какой память? Он жив был, гад. Но я не доказал. Ничего не доказал.

Он снова взял ботинок. Провёл пальцем по шву, который сам же и прошил сорок три года назад.

— И вы всё это время искали? — спросила Лиза.

— Искал. Каждое лето ездил в тот город. Смотрел списки пропавших, говорил с людьми. Потом денег не стало, здоровье сдало. Осталась только мастерская. И вот — вы. Принесли мне её ботинки. Значит, Рита решила напомнить о себе.

— Что вы будете делать?

Марк Львович посмотрел на неё. Глаза его — серые, выцветшие — вдруг стали острыми, молодыми.

— А вы мне поможете? — спросил он.

— Чем?

— Съездим в тот город. Вместе. Покажу, где он жил. Может, найдём что-то.

— Сегодня? — Лиза глянула на дождь за окном. — В такую погоду?

— А когда ещё? Я старый, Лиза. У меня эмфизема, врачи сказали — год, может, два. Я хочу умереть с мыслью, что Риту нашли.

Она колебалась секунду. Потом кивнула.

— Поехали.

Дождь не прекращался. Они ехали на стареньком автобусе до райцентра (Марк Львович держал на коленях пакет с ботинками, как святыню), потом на попутке — грузовике с картошкой — через лес. К трем часам дня добрались до посёлка, который назывался Новая Заря. Посёлок был маленький, грязный, с покосившимися домами и лающими собаками.

Марк Львович шёл быстро, несмотря на возраст. Лиза едва поспевала за ним. Они остановились у дома на окраине — старой пятистенки с зелёной крышей. Калитка была заперта на ржавый замок.

— Здесь он жил, — сказал Марк. — Теперь, говорят, живёт его племянник.

Постучали. Долго никто не открывал. Наконец дверь скрипнула, и на пороге появился мужчина лет пятидесяти, с помятым лицом и в спортивном костюме.

— Чего надо?

Марк Львович показал ботинки.

— Вы знаете, чьи они?

Мужчина побледнел. Попытался закрыть дверь, но Лиза успела подставить ногу.

— Погодите, — сказала она твёрдо. — Мы просто поговорить.

— Мой дядя умер пять лет назад, — сказал мужчина. — Ничего не знаю.

— А где его вещи? — спросил Марк Львович. — Где то, что он прятал?

— Ничего он не прятал. Отстаньте от меня.

Но глаза его бегали. Лиза заметила, как он бросил взгляд на сарай во дворе.

— Вы хотите, чтобы мы пришли с полицией? — спросила она. — С заявлением о пропавшем ребёнке?

Мужчина помялся. Потом вздохнул и махнул рукой.

— Идите за мной.

Они прошли во двор. Сарай был ветхим, с провалившейся крышей. Внутри пахло плесенью и мышами. В углу стоял старый сундук, обитый жестью.

— Здесь дядя держал, — сказал мужчина. — Я не знал, что там. Не открывал. Боялся.

Марк Львович опустился на колени. Руки его тряслись. Он откинул крышку сундука.

Внутри лежали вещи. Детские. Платьице с розовым бантом (Ритино? Он не узнал). Кукла с оторванной головой. Несколько фотографий. И чёрный пакет, завязанный узлом.

Он развязал пакет. Внутри оказался пучок волос. Светлых, детских.

Лиза зажала рот рукой. Марк Львович закрыл глаза.

— Она, — сказал он. — Рита. Такие же волосы. Тонкие, как льняные.

Мужчина попятился к выходу.

— Я ничего не знал! Я клянусь! Дядя сказал — это память о его невесте, которая погибла. Я верил!

— Его невесте было семь лет? — Марк Львович медленно встал. — Семь лет, вы понимаете? Он убил её. А потом поджёг дом, чтобы скрыть тело.

— Тело нашли, — вдруг сказал мужчина. — В 1980-м, когда колхоз пруд чистили. Кости. Но тогда сказали — утопленница неизвестная. Я потом дядю спросил. Он засмеялся. Сказал: «Утопленница? Значит, не найдут».

Марк Львович не заплакал. Стоял в сарае прямой, как палка, сжимая пакет с волосами.

— Лиза, — сказал он. — Вызовите полицию. Я подожду.

Лиза вышла на улицу. Дождь кончился. Впервые за день выглянуло солнце.

Они вернулись в мастерскую поздно вечером. Ведро в углу переполнилось, вода текла по полу. Марк Львович не обратил внимания. Он прошёл к верстаку, положил ботинки на полку — туда, где хранил самые сложные заказы.

— Я похороню их, — сказал он. — Когда найду Риту. Она ведь без обуви там, под землёй. А её ботиночки — вот они. Я отдам ей на том свете.

Лиза молча стояла у двери.

— Марк Львович, — спросила она. — Вы зря не жалеете, что узнали правду?

Он повернулся к ней. Глаза его были сухими, но не жестокими.

— Правда — она как клей, — сказал он. — Сначала жжёт, потом держит. Теперь я знаю, что не сошёл с ума. Моя Рита не убегала. Её украли. И я 43 года искал не зря.

Он подошёл к чайнику, налил кипятка в две кружки. Одну протянул Лизе.

— Спасибо, что помогли. Если бы не вы… я бы так и умер с этой запиской в голове.

— Что вы теперь будете делать? — спросила Лиза.

— Жить, — сказал он. — Пока не закончат дело. А потом… потом закрою мастерскую. Поеду в Израиль. К племяннику. Он звал 20 лет. Теперь — поеду. Рита бы хотела.

Он отпил чай. Посмотрел на ботинки на полке.

— Красивые, — сказал он. — Хорошая кожа. Я умел делать обувь. Знаете, Лиза, когда мы были детьми, я всё обещал Рите сшить ей новые туфельки. К выпускному. Не сшил. А теперь — сшил. Правда, поздно.

— Никогда не поздно, — сказала Лиза.

Он не ответил. Просто сидел в своей мастерской, под звук капель с крыш, и смотрел на детские ботинки, которые сшил для сестры за неделю до