Оборотившись, я достал револьвер и просочился в арку.
Каким-то звериным чутьем он уловил мое присутствие. В полутьме театрального зала не возможно было видеть. Но, тем не менее, знакомая фигура, идущая в толпе, задрала голову, загородив рукой Столыпина, уставилась темными вишнями глаз в непроглядную тьму арки, будто пытаясь разглядеть. Похоже, мне не следовало слишком пристально следить за ними. Я решительно распахнул дверь, слева показались спешащие в буфет пары, за ними у самой оркестровой ямы господин министр, медленно идущий с опущенными глазами, за ним такая же вереница беззаботных спешащих в антракте перекусить театралов. Я уже не понимал, как и куда стреляю, единственное, что заботило меня в этот миг — не попасть в эту фигуру пытающуюся заслонить Столыпина.
*
Мы оба были молоды, полны амбиций и нигилизма.
Он вечно пропадал в своем университете, одетый в скромный студенческий китель, обедая за полтинник в пропахшем щами трактире. Все время о чем-то думал, во что-то пытался проникнуть мыслью. Лежа на софе с томиком стихов в руке, часто замирал, подолгу глядя в пространство слепым взором. Я это видел, захаживая к нему вечерами, когда он внезапно пропадал на несколько дней, совсем забросив учебу и не показываясь на явочной квартире. В такие дни мой друг был особенно не разговорчив, чистил и без того безупречный револьвер или, прищурив один глаз от едкого дыма папиросы, мастерил очередную бомбу, обложившись склянками с кислотой и всякой дрянью.
— Ты ужасно болтлив и непостоянен, — говорил он, морщась, — дай мне доделать мою работу… дочитать прокламацию… или додумать мысль.
Насколько сильно я был склонен к болтливости и беззаботному веселью, настолько он был молчалив и угрюм. В наших отношениях мы с ним были альфа и омега по типам, где он всегда доминировал и был непререкаемым лидером.
— Если бы не было этого непостоянства и легкого нрава мы бы так и не познакомились, — говорил я, намекая на обстоятельства нашего знакомства. Оказавшись в одном из кружков, где два странных человека объявили о рождении «Эго Вселенского футуризма», тем самым они пытались утверждить незыблемость культа личности, эгоизма и первородства огромного «Я». Они читали «Электрические стихи», изображая пантомимы, бегая и танцуя на эстраде. Смешили меня до коликов «осеннокошенным июлем» так, что я едва не падал со стула. Сидевший рядом справа скромный угрюмый студент с нескрываемым недоумением разглядывал меня. Но, в конце концов, тоже не выдержал и засмеялся, а я тут же подсек, весело обратившись к нему.
— Все так, — соглашался мой товарищ, — с тобой рядом абсолютно невозможно читать или делать работу. Давай тогда пить чай.
Однажды в конце августа я застал его у дверьи. Куда-то собирался уходить. В руке у него был небольшой фибровый чемоданчик. Полуобернувшись, он долго в упор смотрел на меня. Я шагнул к нему, крепко сжав и долго не выпуская его холодные пальцы.
— Мне нужно нынче уехать в Киев. Надолго ли, одному богу ведомо.
Он порывисто обнял меня, прижавшись щекой.
— Я напишу тебе, как только случится возможность. Напишу тебе без утайки о будущем, и о том, как будут жить люди через сто лет, какие беды и войны они переживут. Я все тебе напишу, а теперь прости меня и прощай, мне нужно спешить.
И я тогда отпустил его, гладя с тоской, в след уходящей в светлый проем парадной фигуре.
Письмо пришло недели через полторы. Оно было на пяти листах мелким почерком студента, привыкшего писать конспекты и в нем было такое, от чего шла кругом голова и брала оторопь. Это были записки сумасшедшего, умолявшего меня простить и понять: «Я не вернусь — писал он, — доведу это дело до конца, пусть господь даст мне сил изменить историю и избавить тысячи невинных от немыслимых мук…»
*
— Не убивайся так, милок, Грех это! Грех!
Кто-то дергал меня за рукав — я оглянулся: монах старый, мелкий со всклоченной набок бородой заглядывал мне в глаза, морщась от жалости.
Конец августа тысяча девятьсот одиннадцатого года был на редкость солнечным и тихим. Я вышел из дома, извозчик лихо домчал меня до вокзала и я поехал в Киев. Там первого сентября зашел в храм на Софийской площади и долго стоял в сумраке, не молясь, просто разглядывая икону с ликом Христа. Стоял долго, будто ожидая чего-то в особой гулкой тишине пустого храма. Выйдя из собора, пошел по городу, по глухим переулкам пока не забрел в тенистый сад, где все плакал и плакал, не стыдясь слез и пытаясь понять — почему я?
На Владимирскую, в городской театр я прибыл с опозданием. Контролер у двери мягко заслонил собой проход, учтиво увещевая:
— Нельзя, уважаемый, уже поздно.
— Как это нельзя? — строго спросил я, предъявляя билет и удостоверение охранного ведомства.
— Можно, господин агент, в таком разе можно, — тут же переменил он свое мнение, откровенно лебезя, — только вы не торопитесь, там чичас будет атракт и вы-с никому не создадите неудобства.
Я сунул ему в руку ассигнацию и он, сокрушенно вздыхая, освободил мне проход.
(06. 06.26)
