Дождь кончился к вечеру. Небо очистилось, но было ещё серым, и только на западе, над рекой, пробивалась полоса заката — розовая, нежная, как первая любовь. Крыши мокрых домов блестели, вода с желобов тихо капала в лужи.
Николай Иванович, шестидесяти двух лет, бывший инженер, а ныне пенсионер и вдовец, поднимался на чердак с тяжёлой сумкой инструментов. У них на доме, сталинке на Парковой, 19, сломалась антенна. Общая, на весь подъезд. Телевизор показывал только шорох, а жена, будь она жива, очень любила вечерние новости и старые фильмы. «Волгу-Волгу» по сто раз пересматривала. Теперь Николай Иванович смотрел их один, но антенну чинил исправно — для соседей, для порядка, для памяти.
Чердак пах пылью, голубями и старым деревом. Он пролез через люк на крышу — осторожно, держась за перильца, которые сам прибил пять лет назад, когда впервые полез чинить. Крыша была пологая, шиферная, скользкая после дождя. Он надел резиновые сапоги (всегда брал с собой) и побрёл к антенне — ржавой «тарелке» на трёх ногах, которую монтировали ещё в девяностых.
Но дойти не успел.
Потому что увидел девушку.
Она сидела на краю крыши, свесив ноги вниз. Лет двадцати пяти, худая, в мокрой джинсовой куртке и разорванных кедах. Волосы светлые, спутанные, прилипли к лицу. Она не плакала, не кричала, просто смотрела вниз — на брусчатку, на лужи, на редких прохожих, которые не замечали её.
Николай Иванович замер. Сердце ухнуло.
— Девушка, — сказал он как можно спокойнее. — Там скользко. Отойдите, пожалуйста.
Она не обернулась.
— Уходите, дядя, — сказала она. — Не лечите меня. Я не хочу жить.
— Я и не лечу, — ответил он. — Я антенну чинить пришёл. Сломалась. Второй канал не показывает, а я «Кубанских казаков» хотел посмотреть.
Она чуть повернула голову, но не настолько, чтобы увидеть его лицо.
— «Кубанские казаки»? — переспросила она с усмешкой. — Кто их смотрит?
— Я смотрю. И жена моя, покойница, смотрела. Любила этот фильм. Особенно сцену, где они на лодках поют. Вы не видели?
Девушка замолчала. Николай Иванович сделал шаг вперёд, потом другой. Он не торопился. Говорил ровно, будто обсуждал погоду.
— У меня там, на чердаке, чайник есть. Электрический, старый, но греет. Мята растёт в ведре, я её на лето высаживаю. Хотите чаю? Промокли вы, наверное.
— Я не хочу чаю.
— А зря. У меня мята особенная. С бабушкиной дачи, ей пятьдесят лет. Корни передавались. От одного куста — всё. Попробуете — не захотите умирать. По крайней мере, пока чай не допьёте.
Она не ответила, но и не отодвинулась дальше.
Николай Иванович подошёл почти вплотную, сел на крышу рядом — не близко, метра за полтора. Достал из кармана платок, вытер лицо.
— Давайте так, — сказал он. — Вы посидите, я посижу. Вы подумаете, я подумаю. Потом вы решите прыгать или нет. А я всё равно антенну починю. Идет?
Она молчала долго. Потом спросила:
— Вы всегда такой спокойный?
— Всегда. Я тридцать лет на заводе проработал. Там если на каждый брак паниковать, жизнь не проживёшь.
Она усмехнулась — уже почти улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Чай. Только я всё равно уйду. Потом.
— Потом — не сейчас. Чайник я включил, пока лез. Минуты через две закипит.
Он встал, подал ей руку. Она не взяла — поднялась сама, но шатко, и он всё-таки поддержал её за локоть. Она не отдернула.
Они прошли к месту, где был выход на чердак. Николай Иванович достал из сумки складной стул (всё таскал с собой для отдыха), поставил на ровный участок, накрыл газетой. Девушка села. Он принёс из чердака старый заварной чайник, две кружки, мятные листья в газетном свёртке. Залил кипятком.
— Пейте, — сказал он. — Медленно. Мята успокаивает.
Она взяла кружку. Он заметил, как дрожат её руки — мелкой, противной дрожью.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Лена.
— А меня — Николай Иванович. Для вас — просто дядя Коля. Или «антенщик», как хотите.
— Дядя Коля, — повторила она. — А вы не боитесь, что я вас обману и прыгну, когда вы отвернётесь?
— Боюсь. Но я не отвернусь.
Он сел на перевёрнутое ведро. Отпил чай. Закурил папиросу — «Беломор», единственная слабость.
— Расскажите, Лена. Зачем?
Она сжала кружку.
— Я одна. Совсем одна. Мать умерла три года назад, отца не знаю. Парень бросил. Работу потеряла. Ипотека, долги. Я устала. Понимаете? Устала просыпаться и понимать, что меня некому обнять. Что я вечером прихожу в пустую квартиру, включаю свет, а там — темнота. И так каждый день. Каждый божий день.
— Понимаю, — сказал он. — Моя жена умерла семь лет назад. В больнице, от инсульта. Я пришёл к ней утром, а она уже холодная. Я сел на стул, взял её за руку и просидел так шесть часов. Санитарки говорили: «Уходите, Николай Иванович». А я не мог. Потому что знал: выйду из палаты — и всё. Дома пусто, в холодильнике её суп стоит, в шкафу платье висит. А её нет.
Он затянулся. Пустил дым в небо.
— Знаете, что меня спасло?
— Что?
— Антенна. Соседи пришли на третий день, говорят: «Коля, телевизор не работает. Почини». Я полез на крышу, возился, крутил, матерился. И вдруг понял: я живой. Руками работаю, головой думаю. И когда закончил, сел на эту же крышу, посмотрел вниз и сказал себе: «А вот не умер. И не умру, пока хоть один телевизор в доме показывает». Глупо, да?
— Глупо, — сказала Лена, но без усмешки.
— А вы что умеете? Чем вы руки заняли бы?
Она задумалась.
— Я вышивала. Крестиком. Мама научила.
— Так вышивайте. Продавайте на рынке. Ипотека подождёт, а руки — нет.
— Вы смеётесь.
— Ни капли. Я серьёзно. Моя Зина, когда болела, всё говорила: «Коля, купи мне ниток, я бы вышила рубашку тебе». Не успела. А вы успеете.
Она опустила голову. Плечи затряслись.
— Меня никто не ждёт, — прошептала она. — Понимаете? Не ждёт.
— Ждёт, — сказал он. — Я жду. Я каждую среду прихожу на крышу антенну чинить. Даже когда она работает — прихожу, проверяю, кручу. Просто так. Чтобы быть здесь. А сегодня пришёл и встретил вас. Значит, не зря.
— Вы не знаете меня.
— А зачем знать? Главное — что вы сидите, пьёте чай. У вас губы синие от холода, а вы пьёте чай. Это жизнь, Лена. Она в этом — в синих губах и мятном чае. А не в ипотеке и парнях.
Она заплакала. Тихо, некрасиво, размазывая слёзы по щекам. Он не стал её утешать — не обнял, не погладил по голове. Просто сидел рядом и курил, пока она не успокоилась.
— Дядя Коля, — сказала она. — А вы научите меня антенну чинить?
— А зачем?
— Чтобы тоже приходить сюда. По средам. И пить чай.
Он улыбнулся. Впервые за вечер.
— Научу, — сказал он. — Только сначала допейте чай. И посмотрите вниз.
Она подошла к краю крыши — теперь осторожно, не как к смерти, а как к смотровой площадке.
— Что я должна увидеть?
— Лужи, — сказал он. — Видите, как они блестят? В каждой — небо. Маленькое, серое, но своё. И вы одна из этих луж. Вас нет — и неба нет. А вы есть — вот оно, в вас отражается.
Она долго смотрела. Потом вернулась, села на стул.
— Мне страшно, — сказала она. — Не прыгать — жить.
— Жить всегда страшно. Но вы попробуйте. Я помогу.
Он протянул ей вторую кружку. Она взяла.
— Приходите в следующую среду, — сказал он. — В пять вечера. Я буду здесь, чайник поставлю. И нитки куплю — красные, синие. Будете вышивать, а я чинить. Договорились?
— Договорились, — сказала она.
Он починил антенну. Это заняло полчаса. Лена сидела, пила чай, смотрела, как он возится с проводами. Иногда подавала отвертку или пассатижи — молча, понимающе.
Когда он закончил, уже смеркалось.
— Пойдёмте вниз, — сказал он. — Я провожу вас до метро.
— А если я не дойду? — спросила она.
— Дойдёте. Я рядом.
Они спустились с чердака, вышли во двор. Мокрая брусчатка блестела под фонарями. Лена остановилась у подъезда.
— Дядя Коля, — сказала она. — А можно, я приду завтра? Не в среду, а завтра?
— Можно и завтра. Я буду дома. Суп сварю, грибной. Вы любите грибной?
— Не знаю. Никогда не пробовала.
— Тогда завтра узнаете. Приходите к трём.
Она кивнула. Повернулась и пошла. Быстро, почти бегом, но не оглядываясь.
Николай Иванович постоял, глядя ей вслед. Потом достал папиросу, закурил, выдохнул дым в сырой вечерний воздух.
— Зина, — сказал он тихо. — Ты видишь? У нас теперь будет гостья. И чай с мятой пить. И суп грибной. А ты бы её полюбила. Такая же неправильная, как ты.
Дождь не начинался. Звёзды вышли на чистое небо, и одна из них — самая яркая — мигнула, будто в ответ.
