Мега-Эстен, чей взгляд теперь напоминал холодный объектив гильотины, решил, что этому акту унижения нужен парадный портрет.
— В строй, скоты! — проревел он. — История должна видеть ваши рожи перед тем, как стереть их в пыль!
Тут появился Сенька возле обшарпанной стены 13-го этажа. Штукатурка на ней отваливалась пластами, обнажая плесень, похожую на карту ада. В центре красовался выцветший постер Блондинки с микрофоном — её нарисованная улыбка была пробита ржавым гвоздем прямо в районе переносицы.
Началась давка. Звёзды, почуяв запах «кадра», превратились в стаю бешеных гиен.
Певица, лихорадочно размазывая по лицу помаду цвета запекшейся крови, вырвала клок волос у проходящей мимо актрисы и ринулась в центр:
— Я — эпицентр этого мира! — вопила она, наступая каблуком на ладонь бухгалтера. — Я — Звезда, а вы — лишь фон для моей вечности!
Танцовщица, чьи глаза горели желтым огнем зависти, с рыком вцепилась Певице в скальп. Послышался сухой треск рвущихся волос и дорогого лака.
— Пошла вон, старая кошелка! — Танцовщица ударила соперницу коленом в пах с такой силой, что у той лопнули жемчужные бусы. — Твое место в морге, а здесь сияю я!
Рок-певец, оставшись в одних кожаных трусах, которые впивались в его плоть, как удавка, по-хозяйски сгреб Актрису-блондинку за горло.
— Слышь, клякса... — обдал он её запахом перегара и дешевого грима. — Сегодня ты моя телка на вечер. Будешь изображать любовь к искусству, пока я не передумаю.
Девушка, чей мозг давно превратился в розовый зефир, расплылась в идиотской улыбке. В этот момент из вентиляции дунул ледяной поток фреона. Её платье взметнулось вверх, как грязный парашют, полностью накрыв смазливую, потную морду Рок-певца. Он начал задыхаться в складках синтетики, беспомощно суча ногами, но фотограф-невидимка лишь щелкнул затвором.
Певица, шатаясь от боли, зачерпнула стакан мутной, кипящей жижи из того самого проклятого чайника. С утробным воплем она плеснула кипятком прямо в лицо Танцовщице:
— Умойся, шлюха! — завизжала та. — Твоя рожа и так похожа на грязную тряпку, в кадре ты будешь просто черной дырой, поглощающей мой свет!
Танцовщица завыла, кожа на её щеках покраснела, а Сенька... Сенька в это время пытался незаметно вытащить свою раздавленную руку из-под их ног, но Баба Шура уже заносила свою Скалку-Магний для решающего «ослепительного» кадра».
Танцовщица в ужасе, рванула к осколку зеркала. Певица же, сохраняя ледяное высокомерие вдовы миллиардера, расстелила свой коврик прямо на вонючий, свалявшийся мех Медведя-Казлари. Она завязалась в позу «Йога-Лотос», хрустнув суставами так, что Медведь непроизвольно испустил облако древней нафталиновой пыли.
Танцовщица, не желая отдавать центр кадра, втиснулась рядом. Она с садистским изяществом вытянула ногу вверх, впечатав потную пятку точно в правое ухо все еще распластанного на полу Мегадиректора.
— Извини, дорогая... — прошипела она Певице, перекрывая той обзор своей костлявой коленкой. — В этом кадре место только для одной примы!
С этим лозунгом она всей своей массой ухнула на Директора, окончательно превращая его позвоночник в набор для игры в маджонг.
В самом центре этого паноптикума на шаткой табуретке замер Сенька. Его лысина пылала багровым цветом — праздничный бантик был приклеен к ней суперклеем «Цианопан-Смерть» прямо вместе с куском эпидермиса. В руках, дрожащих от нервного тика, он сжимал табличку: «Я ЗДЕСЬ СЛУЧАЙНО, Я ЗДЕСЬ НИ ПРИ ЧЕМ». Его глаза молили о быстрой эвтаназии.
Из чана с бурлящей хлоркой, как Кракен из бездны, восстала Баба Шура-Папарацци. На её голове красовалась черная траурная накидка, прожженная реактивами, а в руках она сжимала Модернизированный Дуршлаг-Объектив, к которому изолентой была прикручена Скалка-Вспышка.
— А ну, замерли, ироды гламурные! — рявкнула она, обдав присутствующих парами концентрированной серной кислоты. — Певица, убрала свои коряги с медведя, он тридцать лет не чищен! Сенька, зенки не пучь, а то твой Святой Болтик в дренаж вывалится! Сейчас вылетит птичка... железная! И очень голодная!
Шура чиркнула спичкой по бедру. Магниевая смесь из тертых конфет и селитры сдетонировала с мощностью тактического ядерного заряда. Раздался термоядерный «ПЫЩ!». Огромный огненный шар, воя и разбрызгивая расплавленный сахар, вылетел из дуршлага.
Белокурый парик Актрисы мгновенно превратился в вонючее облако серого пепла. Пиджак Танцовщицы испарился, оставив на её спине липкий слой жженой карамели. Лицо Певицы в долю секунды стало черным, как антрацит, — гламурная маска спеклась с кожей в единый монумент позора.
Сенька от страха выдал такой прыжок, что его табуретка разлетелась в щепки. Он влетел головой в живот Медведю, выбив из того остатки сознания. Зверь, падая, снес сифон со странной синей газировкой. Кроваво-черный фонтан липкой жидкости накрыл всех, превращая «парадный портрет» в групповое фото из морга.
Шпатель-Маньяк, пытавшийся влезть в кадр сзади с подтаявшим лимонным льдом, успел только пискнуть:
— Все на мази!
В следующую секунду, ослепленный вспышкой и лишившийся ориентации, он с громким «плюх» ушел на дно чана с проявителем-хлоркой.
Баба Шура с торжествующим воем выхватила готовый снимок. На нем не было ни звезд, ни красоты. В самом центре ослепительно сиял Гигантский Болтик, а вокруг него корчились размытые синие тени, в которых едва угадывались перекошенные от ужаса рожи героев.
— Шедевр! — заорала Шура, потрясая снимком, от которого шел дым. — Назову картину: «КОНЕЦ СВЕТА В БУХГАЛТЕРИИ». Идеально для некролога!
Сквозь ядовитую гарь магния, мимо рыдающей Актрисы, чьи слезы проедали в гриме глубокие борозды, и мимо Сеньки, который окончательно застрял под тушей Медведя-Казлари (его левое ухо теперь было намертво впрессовано в нафталиновый мех), неспешно выплыл Мега-Эстен.
Он сиял. На нем был костюм «Золотого Оскара», сшитый из фольги для запекания, в одной руке тот сжимал пульверизатор со «святой водой» (смесью водки и одеколона «Гвоздика»), в другой — свой Святой Жёлтый Журнал.
Эстен с брезгливой миной приложил Журнал к дымящемуся, вонючему снимку Бабы Шуры. Произошло чудо мерзости: снимок ожил.
На бумаге Рок-певец, чей рот был забит гарью, начал сипло хрипеть мотив похоронного марша в стиле диско. Напечатанные Певица и Танцовщица продолжали, позируя выяснять отношения, таская друг друга за космы.
Эстен ловким движением фокусника поймал в воздухе последний раскаленный Болтик, вставил его в рамку фото, как драгоценный камень, и провозгласил:
— История запомнит нас именно такими: потными, синюшными, обвалянными в муке и страхе! Это и есть истинный гламур подворотни! Шура, соскреби остатки магния с лысины Мегадиректора, от него уже воняет паленой кожей, а нам еще подписывать акт приемки!
Снимок, сочащийся синим проявителем, торжественно водрузили на самое почетное место в Мегакорпорации — в личный туалет Мегадиректора, прямо напротив стульчака, чтобы в моменты нужды Директор всегда помнил о ничтожности своих подчиненных.
Баба Шура, не теряя времени, вытряхнула из камеры-дуршлага остатки селитры и пошла на кухню варить в ней макароны «второго сорта».
— Жрать подано, ироды! — донеслось из коридора.
Сенька, обливаясь потом, попытался отодрать праздничный бантик от своего черепа. Раздался звук рвущейся пергаментной бумаги: бант присох к лысине на клеточный уровень. Теперь он стал частью его скелета — вечный памятник несостоявшемуся празднику.
Мега-Эстен, спрятав Журнал под мышку, исчез в облаке дорогого парфюма. А в разрушенной бухгалтерии, среди обломков мебели и луж газировки, певица и танцовщица начали яростную драку. Они вцеплялись друг другу в глотки, выясняя, чей обгоревший нос на фото выглядит более «концептуально» и «высоко».
Сенька лежал под Медведем, глядя в потолок, и понимал: первый бан в реальности получен. Он теперь не человек. Он — размытое пятно на фото в туалете Мегадиректора. И это было его единственное достижение.
