Всё началось на проклятом 13-м этаже Мегакорпорации «Свифти Свифти» — месте, где время застаивалось, как моча в офисном туалете.
Сенька, ничтожный человечек тридцати пяти лет с одышкой и лицом цвета несвежей ветчины, сидел на шатком табурете. Он пытался совершить акт инженерного самоубийства: починить казённый электрочайник с помощью ржавой пластиковой вилки.
Мужчина как обычно жевал метровую жвачку, которая была по вкусу вонючие носки, и сипло выл:
— Ах, как хочется вернуться-а-а... где светит со-о-олнце...
В этот момент его трясущаяся рука, сведенная судорогой от недоедания, смахнула со стола Первый Святой Болтик.
Болтик, звеня как похоронный колокольчик, влетел прямо в оголенный тройник под напряжением в три тысячи вольт.
Произошел не просто взрыв. Произошел «БА-БАХ!» межгалактического масштаба.
Пространство разорвалось с хрустом ломающихся ребер. Из едкого дыма и искр материализовался Мега- Эстен. В руках он сжимал «Желтый Журнал», обложка которого сияла таким глянцем, что Сенька мгновенно получил ожог роговицы.
С обложки на него смотрел полуголый итальянский певец, чей торс был исписан татуировками, похожими на чертежи пыточных машин.
Эстен посмотрел на бухгалтера, который к этому времени уже посинел от страха и нехватки кислорода, и ледяным тоном Мега-Бога произнес:
— Порядок должен быть. Но ты, червь, его не достоин. Пока что.
Тут реальность окончательно вывернулась наизнанку. Потолок лопнул, и из вентиляционной шахты, вместе с крысиным пометом и битым стеклом, прямо в чан с кипящим, прокисшим молоком вывалились Певица и Танцовщица.
Танцовщица, даже не вытирая с лица горячую пену, принялась неистово извиваться в конвульсиях, которые она ошибочно принимала за эротический танец. Певица же, встав на голову Сеньки своими шпильками-стилетами, брезгливо процедила:
— Эй, ты, недоразумение! Мне нужен фиолетовый лимузин длиной в три квартала и подогретый красный коврик для йоги с иероглифом «Смерть рабам». Живо!
Над решеткой кондиционера, в потоке ледяного фреона, возникла Актриса. Её платье взметнулось вверх, как парашют, полностью ослепив Мегадиректора.
— Ой, извините! Ветер! — кокетливо пискнула она, пока край её юбки выбивал Сеньке последние здоровые зубы.
Мегадиректор в этот момент, пользуясь всеобщим хаосом, совершал самое подлое преступление в истории офиса. С воровской грацией гиены он пытался вытащить из кармана Сенькиного пиджака пачку печенья «Привет», которое было черствым, как совесть налогового инспектора, но Директор жаждал этого триумфа.
Мужчина лежал на полу, раздавленный каблуками, облитый молоком и ослепленный глянцем, и чувствовал лишь одно: новая реальность началась, и в ней он — самая мелкая деталь, которую забыли смазать.
Мегадиректор, ослепленный ядовитым сиянием гламура, издал звук, похожий на сдувающийся мяч, и со всей дури впечатался в железный шкаф с отчетностью. Шкаф сложился гармошкой, похоронив под собой надежды Сеньки на отпуск в 2045 году.
— Не привыкать! — прохрипел Директор из-под груды металла, сплюнул золотую пломбу и растворился в воздухе, оставив после себя запах дорогого коньяка и страха перед налоговой.
В углу, изрыгая облака озона и горелой пластмассы, ожил старый «Кэнон». Из лотка для бумаги, разрывая пластик в клочья, вылез Итальянский Певец. Он был гол по пояс, а его татуировки шевелились, как живые змеи. Парень схватил картридж и начал терзать его, как электрогитару.
Звуковые волны были такой силы, что папки с годовыми отчетами взорвались, превратившись в бумажное конфетти, разлетевшиеся по офису как мусор.
Реальность поплыла: плесень на стенах стала неоновыми лампами, а вместо разлитого чая из пола забили гейзеры с липким, пахнущим бензином коктейлем «Маргарита».
В этом аду Сенька, дрожа всем своим студенистым телом, попытался совершить акт самоубийственного гостеприимства — он протянул Певице зачерствевшую сушку, об которую можно было точить ножи.
— Жри, — беззвучно молили его глаза.
Но тут дверь каптерки сорвалась с петель. В облаке ослепительного, выедающего глаза нашатыря явилась Баба Шура. Её синий халат стоял колом от вековой грязи, а разноцветная косынка была затянута так туго, что глаза женщины вылезли из орбит, сканируя пространство на наличие пыли.
В одной руке она сжимала Скалку-Аннигилятор, в другой — Ведро Бесконечности, до краев наполненное черной жижей.
— Ишь, надымили, черти окаянные! — взревела она, и от этого крика Певец уронил картридж себе на ногу. — Иностранщина кружевная! Натоптали, как слоны в посудной лавке!
Она обернулась к Сеньке, который уже пытался слиться с линолеумом.
— А ты, синюшный выкидыш бухгалтерии, чего застыл? Ждешь, когда я за тебя твой прах подметать буду? Твоя-то швабра длинноногая только и знает, что когти красить, а тряпку в руках не держала, абортыш ты офисный!
Баба Шура выдала Сеньке подзатыльник мощностью в десять мегатонн. У бедняги искры полетели из глаз, а жвачка, вылетев из рта со скоростью пули, пробила стекло и угодила в кусты, где в этот момент материализовался Медведь-Казлари. Тот тут же подавился жвачкой и замер в астральном ступоре.
В этот момент из кофейного автомата, обливаясь коричневой жижей, выпал Сандаль (маньяк).
— О, белла синьора! Мороженого для прекрасных дам? — хихикнул он, протягивая рожок, густо намазанный горчицей.
Баба Шура не стала размениваться на диалоги. Одним движением она вбила рожок ему в макушку, а сверху, как корону позора, нахлобучила Ведро Бесконечности. Сандаль издал звук захлебывающегося унитаза — он одновременно ощутил ледяной холод вечности и жар раскаленного асфальта. Его миссия по охмурению была аннулирована вместе с его достоинством.
Мега-Эстен торжественно развернул Святой Желтый Журнал. Лик певца на обложке подмигнул Сеньке, обещая еще больше проблем и приключений.
— Контракт подписан кровью и нашатырем! — провозгласил Эстен. — Отныне вы — единая цепь унижения! — продолжил он, чей голос теперь звучал как скрежет металла по зубам. — Сенька — подопытная крыса, святая баба Шура — твой инквизитор в синем халате, звёзды — декорации твоего позора, а я... я — режиссёр этого безумия!
Сенька, обливаясь холодным потом и слезами благодарности за то, что его не расстреляли на месте, протянул свою дрожащую, липкую от коктейля руку Эстену. Он хотел прикоснуться к «Высшему», совершить акт верности. Но стоило его пальцам коснуться глянцевого манжета Режиссёра, как Первый Святой Болтик в его кармане выдал такую электрическую дугу, что Сеньку подбросило аж на пять метров счастья.
Пространство завыло, как раненый зверь. Вся эта нелепая компания — бухгалтер, маньяк, дивы в кружевах — была всосана в воронку текста. Их закрутило в центрифуге «Первой Главы», где буквы царапали кожу, а запятые впивались в бока, как рыболовные крючки.
В этом бешеном полете Баба Шура, сохраняя грацию груженого самосвала, умудрилась выхватить дорогую шоколадную конфету из костлявых пальцев Танцовщицы.
— Куда тянешь, образина?! — рявкнула Шура, заталкивая конфету в свой бездонный рот. — Тебе сладкое — как корове седло! Посмотри на себя, вон какая... жирная! Целлюлит из-под брюк вон как в вентиляцию засасывает!
— Нет... это... это физиология... — зарыдала Танцовщица, чьё лицо в полете начало оплывать, как дешевая свеча. — Я не толстая... я востребованная...
— Да ты на свои ляжки посмотри, ими только сваи в грунт забивать! — отрезала палач, принюхиваясь к запаху чужого страха.
В этот момент из пустоты, как прыщ на ровном месте, снова высунулась любопытная физиономия Мегадиректора. Он хотел подсмотреть за финалом унижения, но Баба Шура, не глядя, выставила свою мозолистую ногу. Директор, зацепившись за этот «шлагбаум правосудия», совершил серию кульбитов, ломая собственные ребра с сухим треском сучьев в костре. Поняв, что его авторитет здесь стоит меньше, чем использованная бахила, он с позорным визгом испарился в черной дыре проема.
Мегадиректор рухнул где-то за пределами реальности, а Сенька... Сенька просто растелился на полу первой главы. Его тело приняло форму бесформенной кляксы, в которую впечатались буквы заголовка. Он лежал, не смея дышать, и чувствовал, как ковролин начинает медленно впитывать его остатки.
