Утро в Тагре начиналось, как и положено утру в любом уважающем себя городе: лениво, с лёгким привкусом кофе и неизбежной суеты, которая, впрочем, никогда не перерастает в панику. Я сидел за столом, держа в руках кружку с чем-то, что по запаху напоминало кофе, но по вкусу больше походило на сожаление о вчерашних решениях. Алла, как всегда, рылась в шкафу, бормоча что-то про «ни одного приличного платья» с таким драматизмом, будто отсутствие подходящего наряда грозило вселенской катастрофой. Я же размышлял, стоит ли мне сегодня совершить подвиг в виде умывания или отложить этот героический поступок до лучших времён, когда в дверь влетел Дима.
Влетел — это ещё мягко сказано. Он не вошёл, не постучал, а буквально ворвался, как ураган, которому срочно нужно сообщить миру о своём существовании и что-нибудь разрушить. Дверь распахнулась с такой силой, что я на секунду подумал, не пришёл ли конец света, просто в более театральной форме.
Кувшин на столе покачнулся, угрожая рухнуть и устроить локальный потоп, а Дима, задыхаясь, прохрипел:
— Там! Там такое! Быстрее!
Я посмотрел на Аллу. Она застыла с платьем в руках — чёрным, с подозрительно большим количеством кружев, — и её лицо выражало ровно то, что я называю «убийственным спокойствием». Это когда человек ещё не решил, убивать тебя сразу или сначала выслушать, чтобы потом убить с большим удовольствием.
— Ты хоть намекни, что там, — предложил я, не спеша вставать со стула. — Пожар? Явление Привратника во славе и чести? Или, дай угадаю, раздача пирогов?
— Лучше! — отрезал Дима, сверкая глазами так, словно ему только что открыли тайну мироздания. — Сами увидите. Пошли скорее!
Он дёрнул меня за рукав с такой силой, что я чуть не выронил кружку. Кофе (или что там было) плеснул на стол, и я мысленно выдал Диме премию «Золотой Хаос» за выдающийся вклад в беспорядок.
— Слушай, — сказал я, удерживая кружку и равновесие, — давай хотя бы намёк. Что именно мы должны увидеть? Это что, очередная твоя идея вроде той истории с «летающим котом», который оказался просто очень толстым голубем?
— Если скажу — не поверите, — таинственно прошептал Дима, и его глаза заблестели ещё ярче. — Там всё изменилось. Совсем.
Алла закатила глаза с таким мастерством, что я почти услышал, как её терпение треснуло.
— Ладно, — вздохнула она, сунув платье обратно в шкаф с видом человека, который уже жалеет о своём решении. — Пошли посмотрим, пока ребёнок не взорвался от собственного восторга.
Дима только ухмыльнулся и снова рванул к двери. Мы с Аллой переглянулись. Её взгляд говорил: «Если это зря, ты мне за это ответишь». Мой — «Я вообще тут ни при чём, но давай посмотрим, вдруг там и правда пироги». И мы пошли.
На улице было ощущение, что город решил устроить нам сюрприз, но забыл предупредить. Мы вывалились из дома гурьбой, как если бы опаздывали на последний трамвай до счастья. Дима, конечно, нёсся впереди, влетая в калитку с такой энергией, что она едва не слетела с петель. Алла шагала сзади с видом женщины, которую выдернули из важного дела (раздумий о гардеробе) и которая обязательно припомнит это позже. Я замыкал процессию, втайне надеясь, что впереди нас ждёт что-то, ради чего стоило покинуть уютное кресло. Ну, или хотя бы пироги.
Уже во дворе стало ясно: что-то не так. Соседи высыпали на улицу, как муравьи из развороченного муравейника. Они стояли кучками, переговаривались, показывали руками куда-то вдаль, и на их лица было любопытство и лёгкий испуг. Старик из соседнего двора, дядя Паша, восседал на лавке с видом человека, которого позвали на спектакль без афиши. Он чесал затылок и бормотал что-то вроде: «Ну, такого я ещё не видал».
Первое, что бросилось в глаза, — свет. Утро в Тагре и раньше бывало ясным, но этот свет был какой-то… слишком. Слишком чистый, почти прозрачный. Кто-то взял и вымыл воздух до самого горизонта, а потом ещё и отполировал его для верности. Кирпичные стены домов отливали мягким золотом, а старая липа у калитки выглядела так, словно её только что покрасили свежей зеленью. Даже пыль на дороге казалась какой-то… эстетичной. А ещё пахло влажной травой, молодой листвой, распаренной землёй — и чем-то ещё, непривычным, слишком ярким.
Я вдохнул поглубже и тут же пожалел: этот запах был таким густым, что, кажется, его можно было намазать на хлеб.
— Ну? — буркнула Алла, наклоняясь к Диме с видом следователя, который уже знает, что подозреваемый врёт. — Где твой сюрприз века?
— Подождите! — сиял Дима, подпрыгивая на месте. — Ещё немного, и сами увидите!
Я поймал странное чувство: город сегодня проснулся другим. Словно Тагра, пока мы спали, сбегала в соседний мир, переоделась в новое платье и теперь ждала, когда мы это заметим. И, чёрт возьми, я был почти готов аплодировать её вкусу.
Толпа на улице тянулась цепочкой. Все разом решили прогуляться в одном направлении. Кто-то остановился, чтобы поправить шляпу, кто-то тащил за собой ребёнка, который ныл, что хочет домой. Одна женщина, с лицом, которое могло бы украсить обложку журнала о суровых буднях, несла корзину с яблоками и бормотала: «Ну и что теперь с этим делать?»
Я поймал себя на мысли, что мне ужасно хочется спросить, что именно она имеет в виду, но вовремя решил, что не хочу знать ответ. Мы влились в поток. Сначала я слышал только обычный утренний гомон: чириканье воробьёв, шорох веток, скрип тележки у соседки, которая везла капусту как собственный крест на Голгофу. Но к этим звукам примешивалось что-то ещё — ровное, глубокое, как дыхание спящего великана. Я остановился.
— Слышите? — спросил я, сам не до конца понимая, что именно я слышу.
Алла прислушалась, нахмурилась, откинула прядь волос с лица.
— Что именно?
— Там, — я махнул рукой куда-то вперёд. — Шумит.
Дима едва не подпрыгнул от нетерпения.
— Вот! Наконец-то! — он снова дёрнул меня за рукав, и я мысленно добавил ещё одну галочку в список его прегрешений. — Я же говорил!
Мы шли дальше, и шум нарастал. Теперь он походил на далёкий гул: то ли ветер прокатился по крышам, то ли тысяча голосов заговорила вполголоса. Но в этой низкой, качающейся ноте было что-то странно притягательное. Казалось, кто-то звал тебя по имени, но так тихо, что ты не уверен, слышал ли это на самом деле. Запах тоже менялся. К влажной траве и листве добавилось что-то солёное, чуть горькое, будто в городе вдруг расплескали целую бочку свежего воздуха с чужих краёв.
Я вдохнул ещё раз — осторожно, чтобы не захлебнуться в этом аромате, — и подумал, что, если это и есть сюрприз Димы, то он, возможно, не так уж и плох.
— Мне это не нравится, — пробормотала Алла, глядя куда-то вдаль. — У Тагры, конечно, свои фокусы, но чтобы так? Это уже перебор.
— Перебор — это когда ты находишь в супе говорящую рыбу, — заметил я. — А это пока просто странно.
— Странно — это мягко сказано, — отрезала она. — Если это очередная выходка Летописца, я подам жалобу. Прямо в канцелярию Привратника.
— Ага, — хмыкнул я. — И он тебе ответит: «Дорогая Алла, благодарим за ваш запрос, приходите завтра».
Дима, не обращая внимания на наш спор, сиял, подпрыгивал и тянул нас вперёд, как проводник, который один знает финал представления. И я, признаться, начал подозревать, что этот финал будет стоить того, чтобы пропустить утренний кофе.
И вдруг между крыш мелькнуло нечто странное. Сначала — полоска света, ослепительно блестящая. Потом — широкий просвет между домами, и там плеснуло небо, только не сверху, а снизу.
Я остановился, моргнул. Нет, это не мираж. Это действительно была вода. Настоящая. Она колыхалась, дышала, и в глубине сверкали отблески, каких не бывает ни в одной луже.
Толпа впереди раздвинулась, и мы вышли к набережной, которой ещё вчера, клянусь всем, что у меня есть (то есть кружкой и креслом), не существовало. Каменные плиты ложились широким уступом, и прямо за ними начиналось море. Оно накатывало ровными, неторопливыми волнами, и каждая, умирая у края, оставляла на камнях пену, похожую на кружево, которое Алла так и не выбрала из шкафа. Алла замерла рядом.
— Такого… не может быть, — сказала она тихо, почти шёпотом, и в её голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Удивление? Восторг? Или, может, страх, замаскированный под скептицизм?
Дима повернулся к нам, торжествующе вскинув руки:
— А я говорил! Видите? Оно настоящее!
Я стоял и думал, что он прав. И вместе с тем — совершенно неправ. Потому что море в Тагре никак не могло быть «настоящим». Тагра — это город, где улицы пахнут пылью и свежим хлебом, где жители иногда забывают своё прошлое на скамейках, а Привратник пьёт чай с ромашкой и рассказывает байки.
Море? Море — это из другой сказки. Но оно шумело, плескалось, пахло, и сердце ухало в груди от одного взгляда на него.
[justify]Мы протиснулись сквозь толпу к самому парапету. Каменные плиты были тёплые от солнца, мокрые от брызг, и прямо под нами море
