Старосельская улица спускалась к реке полого, как пандус. По ней когда-то ходили лошади с возами, потом трамваи, потом машины. А теперь — только пешеходы да редкие велосипедисты. В конце улицы был мост, за ним — парк и вокзал. А в середине — старая набережная, где стояли скамейки и росли плакучие ивы, которые никто не стриг уже лет двадцать.
Дождь начался внезапно. С утра было солнце, к обеду набежали тучи, а в четыре часа полило — не ливень, а ровный, нудный, как исповедь. Люди раскрыли зонты, спрятались под козырьки, разбежались. Только двое остались на набережной: мужчина и женщина. Они шли медленно, и у них был один зонт на двоих.
Зонт был старый, чёрный, с выломанной спицей — одна сторона висела тряпкой. Он не спасал от дождя, а только создавал видимость защиты. Они не обращали на это внимания.
Мужчине было под сорок, в дорогом, но промокшем пальто, с небритой щетиной и усталым лицом. Женщина — примерно того же возраста, в джинсах и лёгкой куртке, которая давно промокла насквозь. У неё были короткие волосы, и дождь стекал по вискам, как слёзы.
Они не разговаривали уже минут десять. Просто шли рядом, не касаясь друг друга, только иногда зонт задевал то его плечо, то её.
Остановились у парапета. Река внизу была серой, рябой от капель.
— Илья, — сказала она. — Мы уже час ходим. Куда мы идём?
— Не знаю, — ответил он. — Просто идём.
— Зонт сломан. Я вся мокрая.
— Я тоже.
Она повернулась к нему. Глаза — зелёные, с золотинками, которые он помнил десять лет. Он помнил их закрытыми, когда целовал. Помнил заплаканными, когда уходил. Помнил злыми, когда она кричала ему вслед на вокзале: «Убирайся! И никогда не возвращайся!»
Он не возвращался десять лет. А сегодня случайно встретил её в кафе на Старосельской. Она пила кофе одна, с книгой. Он зашёл от дождя. Увидел — и забыл, зачем заходил.
— Зачем ты подошёл? — спросила она сейчас. — Могла бы сделать вид, что не узнала.
— Не смог.
— Жалеешь, что ушёл?
— Жалею. Каждый день. Но назад дороги нет.
— Знаю.
Она вытащила сигарету, закурила — хотя дождь, хотя ветер. Прикурила с третьей попытки. Выдохнула дым в серое небо.
— Ты изменился, — сказала она. — Седым стал.
— Ты тоже. Только не седая — худая. Ты ешь вообще?
— Некогда. Работа, дом, ребёнок.
Он вздрогнул.
— Ребёнок?
— Мой. От другого. Ему пять. Спит днём, поэтому я вырвалась в кафе. Первый раз за месяц.
Он кивнул. Сжал ручку зонта так, что сломанная спица вылезла окончательно, и зонт сложился, как подбитая птица.
— Вот, — сказал он. — Доигрались.
— Надо было два брать, — она усмехнулась. — Или не ходить под одним зонтом. Или не начинать вообще десять лет назад.
Он выбросил зонт в урну. Остались стоять под дождём, мокрые, как дворняги.
— Ты знаешь, почему я ушёл? — спросил он.
— Знаю. Ты мне сказал: «Я разлюбил».
— Я соврал.
Она медленно повернула голову.
— Я не разлюбил. Я испугался. Мне предложили работу в другом городе, хорошую, денежную. А ты сказала: «Я не поеду, у меня здесь мама больная, работа, жизнь». И я выбрал работу. Потому что думал — приеду через год, ты меня простишь. А ты не простила. И правильно.
— Ты не приезжал через год.
— Не приехал. Потому что боялся, что ты снова скажешь «нет». А потом поздно стало. Ты замуж вышла?
— Выходила. Развелась.
— Я не женился.
Они смотрели на реку. Дождь не стихал. Где-то на том берегу горел огонёк — то ли фонарь, то ли окно.
— Илья, — сказала она. — А если бы я сейчас сказала: «Давай попробуем снова»? Что бы ты ответил?
— Сказал бы: «Поздно».
— Я знаю. И я бы сказала то же самое. Но всё равно хотела услышать твой ответ. Чтобы убедиться, что мы оба — взрослые.
— Мы всегда были взрослыми, Катя. Просто вели себя как дети.
Она засмеялась — горько, без веселья.
— Помнишь, как мы купили тот зонт? В переходе у метро, за двести рублей. Я сказала: «Он сломается через неделю». Ты сказал: «А мы его починим». Не починили. Десять лет он стоял в прихожей, ты его забрал, когда уходил. И теперь выбросил.
— Выбросил, — согласился он. — И хорошо. Нечего хранить сломанное.
— А письма? Ты мои письма хранишь?
— Храню. В коробке, под кроватью. Перечитываю иногда. Особенно то, где ты пишешь: «Я жду тебя. Приезжай, пожалуйста. Я прощу».
— Дура была, — сказала она. — Ждала целый год. А потом поняла: не приедет. И вышла замуж. По глупости. Он оказался ревнивым и злым. Я ушла, когда родила дочку. Сказала себе: больше никаких мужчин. И вот — ты.
— Я не мужчина, — сказал он. — Я тень. Которая пришла попрощаться.
— Зачем?
— Затем, что я уезжаю. В другой город. Насовсем. Сегодня в семь вечера поезд. Я купил билет утром, до того как увидел тебя. А увидел — и понял: билет не отдам. Поеду. Потому что оставаться здесь — смотреть на тебя, не иметь права подойти — это хуже, чем уехать.
Она подняла руку — не то чтобы ударить, не то чтобы погладить. Опустила.
— Илья, а поцелуешь меня на прощание?
— Нет. Если поцелую — не уеду.
— А если я тебя поцелую?
— Тогда я останусь. Но ты не сделаешь этого, потому что умнее меня.
Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом шагнула вперёд, встала на цыпочки (выше его не стала, всё такая же маленькая) и поцеловала в щёку — сухими губами, мокрыми от дождя.
— Прощай, Илья.
— Прощай, Катя.
Он повернулся и пошёл к мосту, к вокзалу. Не оглядываясь. Она осталась у парапета, глядя ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Только тогда она села на мокрую скамейку, обхватила плечи руками и заплакала. Тихо, как дождь. Потому что не с кем было делить зонт. Потому что сломанный лучше, чем никакой. Потому что десять лет — это много. А любовь — это мало.
Через час дождь кончился. Солнце пробилось сквозь тучи и осветило мокрую брусчатку Старосельской. Река засверкала. А на скамейке осталась только мокрая книжка, которую она забыла в кафе. И чья-то тень, которая уже никогда не вернётся.
