Прогулки над бездной. О стихах Юрия Тубольцева
Геронимус Василий
Поэзия на протяжении тысячелетий не только услаждает слух человека, но также занимается самоопределением и, более того, заявляет о себе в подразумеваемом третьем лице.
Марина Цветаева как-то сказала о поэте (разумеется, собирательном и безымянном): Он тот, кто смешивает карты, Обманывает вес и счёт, Он тот, кто спрашивает с парты.
И действительно, поэзия способна поставить в иронические кавычки любую ходячую истину. Например, утверждение, что поэт пишет пером (или в переводе на современные понятия) гелевой ручкой по бумаге будет, по меньшей мере, спорно (хотя, казалось бы, и очевидно). Не желая более испытывать терпение читателя, достаточно напомнить, что древняя Эллада, где зародилась лирика, толком не знала пера и бумаги – изобретений, по преданию возникших в далёком Китае. И само слово «лирика» (синоним поэзии) происходит от лиры – музыкального инструмента. Значит, печатный станок – изобретение старика Гутенберга, насельника древности, – есть нечто вспомогательное по отношению к бессмертным звукам лиры. Они изначальны и святы. Более того, если человечество научилось преобразовывать эти неземные звуки в условные изображения – буквы – то оные изображения эстетически первичны по отношению к бумаге: они отображают не акустику – физиологическую природу поэзии, – а её душу. Несколько вольно цитируя священный источник, заключим: в начале был Звук.
Звук, скользящий на грани условного изображения и некоторой сладостной небылицы, является постоянным спутником нашего современника – поэта Юрия Тубольцева. Поэт пишет:
Ура! Трехкратное ура!
В Москве гремит салют.
Мы воочию видим (слышим!) как звуковой поток, тотальный возглас – ура, не имеющее (-щий) зрительного подобия, – поглощает звук. Таким образом, беспечно обыгрывая некие очевидности, Тубольцев по существу убегает от простой дихотомии изображения и звука.
И вот что интересно! Нас впечатляют не просто фокусы и переворачивания мира, благодаря которым салют становится музыкальным впечатлением. Куда более удивительно то, что стихии изображения и звука в поэзии являются смыслоразличительными. Причём у Тубольцева перерастание текста в смысл осуществляется благодаря синтезу вышеозначенных двух стихий – изображения и звука, а значит, к рождению новой стихии и нового смысла.
Так, в данном случае – ура! – раззудись плечо молодечество, парадоксально соотносясь с контурами стольного града, твердокаменной конструкции, образует и нечто третье. Заметим, это третье не связывается ни с лирой – музыкальной стихией – ни с пространством как таковым.
Юрий Тубольцев идёт третьим путём – этот путь лежит на границе лирики и холста, который мы могли бы ожидать в изобразительном ряду. Поиграем и мы словами. Несколько парадоксальное сочетание парада и впечатляющего шоу родственно эстетике компьютера, в котором изображение и звук жёстко не разграничены. Иной возразит: компьютер не аккордеон. Да, но все изображения в компьютере являются заведомо условными, а значит, они тяготеют всё-таки к звуку, не имеющему ясных зрительных аналогов. Недаром применительно к компьютерной эре говорят об особой – виртуальной – реальности.
Итак, компьютер наводнён ирреальным пространством, которое находится несколько поодаль от самой дихотомии изображения и звука. Художественно обыгрывая – осмеивая, выстёбывая! – это особое пространство Юрий Тубольцев позиционирует себя как поэт эпохи компьютера.
Таким образом, Юрий Тубольцев не только приносит в мир новые смыслы и ценности, но полагает их в нынешней эпохе, применительно к которой само противопоставление лиры станку Гутенберга будет уже несколько нерелевантным: человечество переключилось на компьютер.
Именно поэтому в стихах Юрия Тубольцева сквозит ещё один любопытный перевёртыш. Оспаривая (или подвергая лёгкой коррекции) сказанное выше, зададимся вопросом: почему всё-таки матерью мировой поэзии на этих страницах поспешно объявлена лира, музыкальный инструмент, тогда как загадочный Китай знал бумагу, без которой у мировой классики попросту не было бы материального носителя? Действительно перо и бумага могут поспорить с лирой, о чём прямо или косвенно свидетельствует и поэзия Тубольцева.
Он пишет:
Опять не найдена любовь!
Мне пишут: "нет такой страницы. "
Я набираю wwwновь и wwwновь
И слëзы капают с ресницы.
Здесь угадывается эстетика мема – т.е. не текста, имеющего строго фиксированные начало и конец, а свободного восклицания. Оно присутствует в открытом пространстве.
В самом деле, Юрий Тубольцев как можно дольше уходит от удобной повествовательной структуры с завязкой, кульминацией и развязкой. И едва ли будет натянуто (едва ли будет даже оригинально) соотнесение микротекста о любви с клиповой эстетикой компьютера. (Пишем безоценочно).
В стихотворении Тубольцева сталкиваются две бездны: с одной стороны, тотальная неопределённость, в которой обитает любовь – иррациональная стихия – а с другой стороны, – поле поисков любви, которое указывает на её безмерность, а не только на её способность безнадёжно затеряться в тумане. Любовь не обозначается ясными контурами – но сколь сладостен сам поиск любви!
У Юрия Тубольцева сталкиваются две (или, может быть, три?) бездны, которые парадоксально сочетаются: бытие и небытие, ясность и недосказанность, нелюбовь и любовь.
Говоря с читателем о всеобщем, Тубольцев одновременно работает в эстетике минимализма, который, в свою очередь, соотносим с китайскими школами мудрого безмолвия – не–прежде всего с античностью, о которой шла речь выше. Однако у Юрия Тубольцева мы имеем дело всё-таки с некоторой стилизацией реальности компьютера под некий мифический (литературно преобразованный) Китай. Да и о Китае ли речь?
Подобно тому, как Тубольцев переосмысляет хрестоматийные лиру и перо применительно к современности, он же модернизирует бумагу, вечную спутницу человечества.– Не случайно в его стихотворении бумагу, где традиционно обитает текст, заменяет компьютерный экран.
В чём, однако, заключается мудрая усмешка писателя Тубольцева над инородными дискурсами? Китай (по крайней мере, в культурном отношении) ещё дальше от Европы, нежели Эллада, родина лиры. Дистанция – спутница иронии, и если Тубольцев беззлобно смеётся над лирой, фактически сажая лирика за компьютер, следовало бы ожидать и авторской игры с восточным материалом. Игра не заставляет себя ждать. Она выражается хотя бы уже в том, что поэт нигде не воспроизводит ориентальных реалий, но сохраняет мудрую восточную созерцательность, адаптируя её к тем пленительным местам нашей бедной вселенной, где до сих пор обитает лира – игрушка эллинов – и до сих пор наличествует Аполлон. Мы не можем сказать, что компьютерное стихотворение Юрия Тубольцева, которое цитировалось только что, является собственно китайским. – Конечно, нет! Писатель шутит, избегает буквализма – он говорит не о Китае или Европе в их исторической конкретике, а скорее о современном человечестве, обитающем буквально на обломках уже свершившейся к нынешнему времени мировой истории. Юрий Тубольцев воспроизводит не конкретные географические зоны, а усталый мир как необозримое целое, наполненное опасными осколками земной цивилизации.
Вот почему Юрий Тубольцев не фетишизирует и лиру, подчас предпочитая работать в тиши за компьютером.
И вот что интересно! Фактически полагая себя поэтическим исчадием современности (и не без оснований), Юрий Тубольцев склонен работать с такими художественными фактурами, которые не есть изображение и не есть звук. В стихотворении «Что, надо завязывать?» поэт пишет:
Я бубнил, а мне сказали – я поэт.
Я визжал, а мне сказали – я певец.
Флиртовал, а мне сказали – я маньяк.
Пошутил, а мне сказали, что я комик.
Любопытно, что здесь использованы такие изобразительные ресурсы поэзии, которые не есть цвет и не есть звук. Автор работает со своей моторикой, мимикой, жестикуляцией, которые трудно отнести к изобразительному или певческому разряду.
Не менее примечательно то, что вся поэтическая моторика и пластика Юрия Тубольцева эмоциональна, а значит – в очередном случае смыслоразличительна. Так, в контексте приведенных стихов Тубольцева бубнить – значит, остроумно ёрничать с оттенком недовольства и некоторой насмешливости (здесь важны именно оттенки и модуляции смысла). Визжать – значит впадать в исступление, в аффект. И т.д. Любопытно, что здесь автор блещет не столько современными сюжетами, сколько современными приёмами изобразительности.
Пользуясь новыми изобразительными средствами, Юрий Тубольцев, как отмечалось ранее, несёт своему читателю и свежие смыслы.
Тем интересней отношения Юрия Тубольцева с классиками, которых наш современник, в свою очередь, признаёт (хотя и не повторяет). Строки нашего современника вызывают в памяти – в сердце – поэтический наказ Пушкина: Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собой признанным.Да простит нам мировой классик, если мы процитируем его несколько вольно – т.е. отнесём его слова к писателю вообще, а не только к драматургу.
Закон – слово, ко многому обязывающее и почти религиозное по смыслу. Так, например, мы не можем смешивать правила грамматики и законы искусства (субстанцию более глубокую). И если, например, –жи, –ши пиши через «и» есть принцип, который легко усвоить, то существо закона постичь трудно. Дело обстоит так, потому что в литературе закон подразумевает не просто правила
