письма и принципы риторики, но также взаимоотношение поэта с внеязыковой реальностью. А она, в свою очередь, бездонна. Вот почему, автор, который руководствуется теми или иными внутренними законами, отвечает за выбор предмета изображения, за способ преобразования внелитературной реальности в литературную, словом, за многое из того, что делает подчас почти неразличимыми границы жизни и литературы. Итак, правило конечно, а закон бесконечен (если, конечно, мы не говорим о законе в судебном смысле).
Так, применительно к Юрию Тубольцеву знаменательна не столько его склонность прибегать к тем или иным авторским приёмам, сколько его тенденция являть современность, не забывая и о классике. А современность – это не столько художественная метода, сколько жизненная стихия. Словом, личностный закон начинается там, где – словами Пастернака, сказанными вослед Пушкину – кончается искусство и дышит почва и судьба.
Если дела обстоят так, то нас не должна удивлять постановка вопроса «я и Пушкин», которой отнюдь не чуждается наш современник. В некоторых стихах о Пушкине он подчас прибегает к некоторой хлестаковщине как к сознательному приёму. Что это значит? Персонаж, который смешливо приравнивает себя к Пушкину, такой персонаж у Тубольцева является не изображающим, а изображаемым. Поэтому система авторских оценок возникает не из диады «я и Пушкин», а из взгляда, который бросает автор на своего персонажа – иногда чересчур ретивого и самоуверенного пушкиниста. У Тубольцева, как это бывает в классическом сказе, автор противоположен персонажу.
В стихотворении «Любов. Ай да Пушкин»Тубольцев пишет:
Любов она такая,
И такая, и такая.
Ночная и дневная,
Большая и кривая,
Тут важно,
Вы из Ада,
Или Вы из Рая.
Лирический персонаж Тубольцева вослед Пушкину свободно балагурит на тему любви. Очевидно, что при всём преобладании смеха в произведении, автор высказывает и нечто глубокое: любовь в эротическом значении изоморфна – сообразна тем заветным и пугающим краям, где словами другого поэта другой эпохи нас поочерёдно стерегут ад и рай.
Вослед Блоку, который унаследовал ренессансную масштабность Пушкина, наш современник говорит о том, что эрос и смерть не носят некоего самодовлеющего характера.
Гораздо менее очевидна, однако, природа хлестаковщины, которой очень и очень не чужд лирический субъект Юрия Тубольцева. Последний смешлив – всё хи- хи да ха-ха! – и склонен к нарочитому скоморошеству, пусть и в разговоре о классике. Прибегая к фигуре тавтологии – и такая, и такая – лирический персонаж Тубольцева издали уподобляется Хлестакову: Хлестаков хлёсток, Тубольцев (вернее, его персонаж) склонен к скоморошеству.
И лишь Пушкин, при всём своём заразительном смехе, прибывает на высоте Парнаса. Однако это суждение ни в коей мере не является оценочным. Пушкин, гений просвещения, сохраняет классическую ясность, подругу совершенства. Этой пушкинской ясности противостоит средневековое скоморошество Тубольцева, которое может таить за собой скрытую мудрость. Сколько раз в истории человечества горький смех бывал целительным!
Ведь и Пушкин порой не чуждался некоторого ёрничанья, пытаясь наспех запрятать свои уши под колпак юродивого – если не дословно, то близко к тексту именно так, как здесь написано, Пушкин расценивал замысел своего «Годунова».
И всё же для Пушкина, наследника Петра, видного деятеля русского просвещения, признанного поэта скоморошество было не центральным принципом поведения. И лишь наш современник Юрий Тубольцев, видимо памятуя, что новое – это хорошо забытое старое, воскрешает средневековый смех.
Проявляется он очень тонко. Как всякий классический клоун, персонаж Тубольцева склонен к антиповедению – т.е. к вызывающему ничегонеделанию.
Говорят, что стяжавший всероссийскую славу клоун Юрий Никулин, бывало, выходил на сцену. И ничего не предпринимал, не совершал никаких трюков, не делал ничего внешне вызывающего и экстравагантного. Просто продолжал ходить. Однако он ходил так, что весь зал разражался оглушительным смехом. Объяснить его исключительно рационально едва ли получится. И наш современник, воздействуя на подсознание читателя, умеет смеяться, прибегая, казалось бы, к очень простым приёмам. Что ж, минимальные средства самые сильные – это подтверждает смех Тубольцева.
Меж тем собственно средневековье тяготело скорее к монументальной эстетике. Делая её компактной, Юрий Тубольцев придаёт ей современную динамику (при всём своём архаизме). Например, бойкая задорная частушка, к которой тяготеет Тубольцев – минималист, возникла не в пору средневековья, а лишь в конце XIXвека. Поэтому и в стихах Юрия Тубольцева, ориентированных на средневековье, прослеживается модернизирующая тенденция. Тубольцев не является эпигоном какого бы то ни было устойчивого стиля или сложившегося дискурса. Юрий Тубольцев свободен…
Почтенный читатель! Совершив путешествие по страницам стихов Юрия Тубольцева, мы неуклонно двигались – плыли – от формы к содержанию, каковое немыслимо совсем без разговоров о любви.
Эротически острые стихи Юрия Тубольцева, как и его дидактически шутливые стихи о Пушкине, не мыслимы вне средневекового контекста. Как мы знаем по суровым временам средневековья, по временам Ивана Грозного, женщину обязывали подолгу заниматься домашним хозяйством, обеспечивать налаженный быт, нести суровые семейные послушания. Хоть ненадолго выйти в свет женщина не могла; таков был средневековый обиход. И лишь в пору Петра, утвердившего ассамблеи, женщина отчасти обрела самостоятельность и отчасти сумела позиционировать себя как светская персона. Прошло более столетия – и явилась женская эмансипация, так изящно и остроумно описанная русским романистом Иваном Тургеневым. Далее, уже в XX веке явилось движение феминизма.
В наши дни гендерные конфликты достигли своего апогея. И наш современник описывает критические ситуации, когда он перестаёт нуждаться в ней, а она легко обходится без него – или ищет от него совсем уж примитивных увеселений. Диалоговый мостик между им и ею катастрофически исчезает. Не без влияния всё той же средневековой карнавальной культуры, Юрий Тубольцев самозабвенно описывает эти тупиковые ситуации.
Скандально эротические стихотворения Тубольцева подчас предстают как рифмованные житейские анекдоты или слухи о житейски курьёзных происшествиях.
Так, в стихотворении «Стерва» поэт пишет:
Едко похихикивая,
Не дала ни Виктору,
Ни Ивану, Ни Коляну,
Даже мужу не дала,
Больно слишком пьяны.
Здесь смеховой эффект кроется в подтексте. Смешно не то, что она кому-то не дала, смешно то, что вследствие своей патологической тупости она не вызвала интереса даже у собственного мужа. Мужской и женский гендер настолько разобщены, что четырём (!) мужикам алкоголь интересней амурного приключения.
Не приходится говорить уже и о том, что всё коллективизировано – в противовес здоровому началу любовь перестаёт являться парной и приобретает едва ли не групповой характер. Такое случается в диких местах – например, в глухой провинции, где люди напрочь утрачивают человеческий облик и где исстари царит провинциальное мракобесие.
В другом стихотворении («Незаконченный моностих») поэт пишет от лица женщины:
– Руку убери. Я тебя под юбку не приглашала.
Невозможно не почувствовать эротического остроумия и куртуазного изящества этой строки. По логике авторской метафоры интимный мир лирической героини уподобляется домику, куда он не вхож.
Всякий раз мы имеем дело с аномальной самодостаточностью как мужского, так и женского мира у Тубольцева; эти миры взаимно изолированы, глухо разделены, хотя от Адама человек – существо парное. Те эпизодические контакты, которые спорадически возникают между двумя мирами, носят подчёркнуто аномальный характер.
Многие эротические стихотворения Юрия Тубольцева носит характер нарративов, которые начинаются вроде бы нейтрально: а у нас случилось то-то. Однако упомянутое то-то впоследствии разрастается до невозможности и заявляет о себе так, что хоть святых выноси.
Выход из тупиковой ситуации Юрий Тубольцев усматривает не в морализировании, а в смиренном ёрничанье, которое позволяет хотя бы в общих чертах мысленно сконструировать или хотя бы вообразить иной – здоровый – мир.
Тубольцевым можно зачитываться, а можно его и вовсе не читать – как говорится, каждый сходит с ума по-своему. Но несомненно одно: Юрий Тубольцев – яркое явление в современной русской поэзии. Он постиг классику и нашёл её современное преломление. Он показал во всех красках современную Россию на фоне мирового целого, что уже не мало.
Русский классик Пушкин, завершая (или снабжая многоточием) своё стихотворение Осень, вопросил вселенную: Куда ж нам плыть? Вслушиваясь в звуки Юрия Тубольцева, мы с нетерпением выжидаем: каковы же будут последующие пути нашего одарённого современника? Куда направит он своего неутомимого Пегаса?
