Трёхцветные

Михалыч выходит на сухое место. Встряхивает сапоги, но налипшие комья не поддаются. Медлит. Наклоняется. Отпускает.
— Бог с тобой.
Мурка приседает. Ведет головой, нюхает воздух. Осторожно, на полусогнутых, переступает с лапы на лапу. Замирает, подставляя морду к солнцу. Щурит глаза.
Михалыч разворачивается и идет к машине. Он всегда так делает: быстро и не оглядываясь. Садится на сиденье, вытянув ноги над дорогой, хлопает сапогами, стряхивая грязь. Закрывает дверь. Едет. Это его забота — старых увозить.

У него только кошки. Только трёхцветные. Он выбирает самую красивую в помёте — белую с черно-рыжими пятнами. Остальных топит в ведре и увозит на навоз. Чаще топит всех, так как смена не нужна. Мурка или Муська. Имена чередуются, но кошка остается одна. Подтянутая и жилистая, она живет второй хозяйкой в доме. Первой хищницей. Зачищает жилое и нежилое. Муська — молодая, тоже трехцветная, вся в мать — Мурку: демонстративно разваливается напротив изгороди Берты — немецкой овчарки, пока та заходится в неистовом лае. Петух, и тот не смеет тревожить — видит эти кошачьи уши истребителем и знает свое место. Бесится, но терпит. Кончик гребня черный, злой.
Муська берет крыс. Придушит. Принесет на крыльцо — полюбуйся. Крыса матерая, размером с кошку. Михалыч знает этот трюк — гены не проведешь. Крыса — противник умный, агрессивный, безжалостный. Не каждая кошка её одолеет. Соседские опасаются, а у него — не боится. И пса не боится. Однако, иногда приходится выходить во двор и разбираться. Собачий лай отдохнуть не даст.
Михалыч с одной стороны дед — там внучка; с другой — пока нет. Сыновей двое…

Объезжает фермы. Притормозив, останавливается с парадного входа. Глушит мотор, выходит покурить. Всегда так. Ни ворот, ни изгороди — два рассохшихся деревянных столба, на одном из которых по ветру плещется голубой с зеленым флажок. Маленький, будто детский. Как вымпел. Кто-то воткнул. «ВДВ. Никто кроме нас!» Истрепавшиеся нитки летят, как царапки.
— Кто ж еще, кроме нас?! А у Андрея какой? Я и не знаю. Наверное, голубой.
Курит, смотрит по сторонам, потом на гору, где пылится зеленью рощица. Там лежит его отец. Михалыч бывает редко. Нина следит, порядок наводит. Это ее, женское дело: охать и глаза мочить. Михалыч и без того помнит. С дороги видит место. Едет из села, про себя скажет: «Здорово, батя. Как ты? У меня норм, только за Андрея дребезжу. Ты поймешь». Ездит он тут часто — то по делам, то в город. Нина на хозяйстве: о новых шторах талдычит, о стиральной машинке, которую пора менять. В хозмаркете вообще список достанет — только держись. Всего не перечислить. Тем и спасается. Так и должно быть. С отцом — ему общаться. Много чему научил: и курам бошки рубить, и свиней колоть, и с кошками водиться, и старых на назьмы увозить.  

Там же, на горе — четыре флага. Настоящие, взрослые флаги. Михалыч знаком с каждым. Один — самый дальний и ранний — соседский. Юрка — мобик, танкист. Михалыч потирает руку — кривой шрам от гвоздя. Дело давнее. Летел он с веранды кубарем. Как — сам не помнит. Крышу тогда латал. Через соседский забор перемахнул. И только, когда Юрку из бочки выдернул, на ноги поставил, и тот уверенно задышал, — лишь тогда почувствовал мокрый рукав рубахи. Гвоздь в заборе. Откуда взялся? Детские ноги из бочки до сих пор стоят перед глазами. Бочка стальная, двухсотлитровая, для полива. Ребенку — ловушка. Кто бы мог подумать? Морковку мыл. Отпустит — морковь медленно идет ко дну, он ее ловит. Снова. Играется мальчишка. Один раз проворонил, она глубже нырнула. Юрка потянулся и перевернулся за ней. С головой. Как выберешься? Бочка к стене прижата, перед ней шлакоблоки. Самому не спастись, если никто не поможет... В этот раз не успели. Флаг родителям вручили, да на горе воткнули. Глубоко, как в бочку.

Докурив, Михалыч едет в село. Перед магазином кусок асфальта. После дождя в сырости тянутся дождевые черви. Будто отрубленные пальцы. Михалыч обходит, не наступает. Прежде чем войти, шоркает друг о друга в луже сапоги. Дышит цветущей черемухой.
— Привет, Наталья.
— А, Сергей Михалыч. Здрасьте. Давно вас не было.
— Нина за меня. Всегда явится.
— Как Андрей? Служит? Старшим лейтенантом?
— Капитан.
— Там, на севере, по-прежнему?
— Дай чаю, моего любимого, «Нури», Солнце такое.
— Солнце пекое. Сейчас, подождите. Вот.
Наталья передает пачку чая:
— На севере сейчас лучше.
Михалыч хмыкает, убирает сдачу в карман:
— Это да. Спасибо.

Загнав машину в гараж, идет в огород и, отмыв сапоги, ставит их в сенях рядом с новенькими армейскими берцами. Андрей подарил.
— Слушай, мне какой-то майор сейчас звонил. Пока ты ездил. Отвез, кстати?
— Да, уладил. Какой майор? Трошин что ли?
— Да, он.
— И что? — Михалыч смотрит на Нину не моргая.
— Говорит, они Андрею деньги собрали, отправят сегодня. Может быть, нам что-то нужно?
— Фух… Трошин — это не какой-то майор. Это начальник Андрея. Что нам нужно… А что нам нужно?
— Ну? Что ему передать?
— Я сам напишу. У меня есть номер. Он, наверное, мне звонил, а я телефон в гараже забыл. Светил фонариком и оставил на верстаке.
— От Андрея ничего?
— Пока нет. Не на связи.
Нина машет рукой, вздыхает:
— В новостях сказали, у них там спокойно.
— Спокойно?! Видел я в интернете это спокойно. Дроны рассекают, за каждым гоняются. Тебе лучше не знать… Ты так не вздыхай. Я тебя прошу. У меня самого нутрянка тормошится.
— Ладно тебе.
— Вздыхать мы все умеем… Что нам нужно… — Михалыч шумно втягивает воздух. — Сосед прицеп взял. По пути его встретил.
— Хороший?
Сняв куртку, идет мыть руки. Мылит, долго шумит водой, тщательно вытирает.
— Я говорю: хороший прицеп? Ты не слышишь, что ли? — Нина выходит из кухни, вытирает руки о край фартука.
— Не спеши, слышу всё.
— Так что молчишь?
— Новый. Как у Логинова, с высоким тентом. Говорит, послезавтра за номерами поедет.
— За сколько купил, не спросил?
— Нет.
— Хотя да, чего спрашивать? Сам никогда бы не накопил… И на машину такую.
— Хм…
— Не дай бог…

Утром, едва брезжит рассвет, Михалыч просыпается. Усаживается на кровати, пялится в телефон.
— Что там?
— Ничего. Одна галочка. Пойду покурю.
В сенях слышит знакомые звуки и едва приоткрывает дверь на крыльцо, как Мурка проносится мимо его ног. Грязная шерсть всклокочена, над глазом кровоточащая царапина.
 — От, зараза.
Возвращается. Открывает холодильник. Задевает кастрюлю, крышка гремит об пол.
— Чего буянишь?
— Мурашатина вернулась.
— Ох, ты ж! Не может быть.
— Заразить-тя… Колбасы ей отрежу. И надо рану обработать — кровит у нее.
— Сегодня не повезёшь?
— Пока не заживёт, не повезу… — Михалыч кашляет. — Вообще… пока командировка не кончится, не повезу.
Мурка впивается в блюдце с молоком, бока ее жадно вздрагивают. Рядом появляется заспанная Муська.
Михалыч наклоняется, треплет её, потом Муську, снова её.
— Чего нам нужно? Вот того и нужно. — Он вздыхает, накидывает куртку и, сунув телефон в карман, выходит на крыльцо.
Курит. Потирает шрам. Щупает телефон. Выдыхает белесый дым в утренний холод:
— Того самого.
Слюнявит пальцы и тушит сигарету, не докурив.

Тоже отец научил.