Только что туман был, а нынче нет! В один миг прочь унёсся, будто некая сила неведомая втянула его в себя. Загорелась красками земля, запламенела, нетерпеливо стремясь сердце и разум путника зажечь. Задышала ветром летним, голосами птиц запела, чувством свободы делясь и глубокой радости.
Вот только впереди завиделось что-то тёмное… Никак ещё одна конструкция причудливая. Выяснилось вскоре, что башня это высокая, из головешек будто бы сложенная. Чувства определённого поначалу не вызывала она, просто странною казалась. Но затем, и тоже вмиг один, изменилось всё. На отдельную картину башня перенеслась, - где поле не зелёного цвета, а такого же, как она, чёрного, где нет ни деревьев, ни трав, - и головешки языки пламени показали! В башню дым с огнём попадал, а из неё без огня выходил во все стороны, - призраками человеческими простор населяя…
Остановил Джо лошадь, решил поглядеть, что дальше будет. А дальше картина чёрно-белая тенью до самой телеги его растянулась. Враз возникла перед ним окраина лесная, и затрепыхалось пламя, затрещал да завыл на ней костёр дымящий. Видно, что с башнею связан он, точнее сказать, неразлучен с нею, как с печью огонь. Возле костра человек полуголый прорисовался и конь его. Неужто Сиццон, добрый друг?! Сидит у болот, ждёт нас… Но его костёр свободолюбив и к небу взвивается. Нет, не похож на Сиццона. Ежели приглядеться, то и на человека не слишком походит… Туловище вытянутое, тёмное, - в печи как будто побывавшее, - а лицо кругловатое, бледное; вроде худой, а живот обвисает и щёки налитые; глазки маленькие, колкие, нехорошие. Отрывая от вертела мясо жареное, с превеликим наслаждением ест, челюстями как жерновами работая.
- Присоединяйся, старик, коли хочешь! Я не жаден.
Вроде бы не по-настоящему это было, вроде бы и мужик этот ненастоящим был, - просто привидение средь бела дня зачем-то явившееся. Но вот уж и заговорило оно с ним…
Молчит Джо, разумеется: что отвечать-то привидению?.. Думает, не пора ли лошадь трогать. А мужик рукою машет, подзывает.
- Кому ни попадя не предложил бы. А ты, сразу видать, человек! Меня Нитлупкой кличут, а тебя как звать?
- Но! – подаёт команду лошади старый музыкант.
Проехав, однако, несколько аршин, снова останавливается, - нечто ещё более невероятное увидав.
Толпы людей разодетых к костру, как на ярмарку, идут, несут приготовления разные. Галдёж доносится от них да стенания (чем ближе огонь, тем громче стенания). Люди все маленькие, не выше травинки. Берёт их по очереди Нитлупка этот, на вертел нанизывает, не утруждаясь одежонки с них снять, и на костре – вместе с их ношею – обжаривает. Отчего костёр и стонет, и пищит порою.
- Что, старик, удивляешься аппетиту моему? А дело-то не в нём. Я их почти не ощущаю. Мало кто о том знает, но что десяток, что сотня… можно хоть тыщу за один присест съесть - тяжести в желудке не будет. Это даже не мясо, хоть и мясо по сути. По ощущению, скорее, вино это. Звон приятный от него в голове и жить хочется, ни переизбытка, ни похмелья тебе, сколько б ни выпил, не будет. Подходи, старик, присаживайся, их вона сколько! Раздели со мною досуг!
Картина шире и шире становится, башня – толще и толще; в головешках раскалённых лики человеческие угадываются. Число призраков растёт: одни башню окружают, благоговеют пред нею, славят её; другие к костру возвращаются: должно быть, сгореть ещё раз желают, а может, понять, какое костёр этот для них значение имеет; третьи живым наказы дают, жизни учат, тенью своею их накрывая; четвёртые по полю разбредаются, - вероятно, не зная, что произошло с ними, - куда путь держат, одному богу известно.
Но тут иные люди появляются, на кого огонь иначе действует. Из мира красочного в картину черно-белую они заходят. Танцуют и поют, на инструментах музыкальных играют: веселятся, словом. Из людей роста обычного тоже в маленьких превращаются, - быть может, не замечая того. И не догадываются, что смятение вызывают у тех, для кого танец нынче – корчи предсмертные, для кого музыка – боль и страдания, для кого песня – молитва и поклонение.
Берут в руки палки в смятении чувств пребывающие и идут убивать танцующих и поющих, а те смерти не противятся, - ибо, по наивности, до последнего момента, до самой погибели своей угрозы её не сознают.
- Это я, старик, разминаюсь. То ли ещё будет! Жизнь, она ведь забавы ради, а удача великая – это когда твоё дело маленькое в великое превращается, великое настолько, что весь мир охватывает. Истинная удача – это когда ты, будучи, в сущности, человечком незначительным, колесо раскрутил, которое другие потом затормозить не в силах, и от тебя зависит, в какой момент остановится оно… а может, и вовсе не остановится. Так и будут дуралеи на заклание идти, а другие молитвы возносить. Совестливые и кумекающие винить меня будут. А моя вина-то лише в том, что в неположенном месте костёр я разжёг. - Чёрными, как смоль, ручками развёл Нитлупка. - Люди-то, как видишь, сами в него прыгают и за счастье это чтут. Я ль, что ли, виновник бессилия и простофильства людского? Думаю, и ты со мной согласишься, что все в том виноваты. В глупой и завистливой голове пламя вражды вмиг реакцию вызывает - праведности только предать ему надобно. Вот так и единство зарождается, - а то как же ещё! А я, меж прочим, старик, в праведность верю и предков чту. Великим и сильным дань отдаю. Так что, как и говорил уже, дело не в аппетите - скорее, в приятном звоне в голове, в опьянённости. Раз уж другие тому не мешают, а только способствуют: будь опьянён, силён будь, седлай коня!
И, как сказал Нитлупка, разорвалась башня: давления внутреннего не выдержала. Вырвалось наружу пламя куда большее, чем костёр его, - в образе коня пламя. Конь как хищник голодный и разъярённый себя ведёт. Гривою машет – огонь по всему полю мечет, копытом бьёт – землю содрогает, людей маленьких, что комочки земляные, разбрасывая.
Трогает Джо Буланку со словами:
- Едем, милая!
«Интересно, - думает, - поймут ль люди в конце концов, что не миру, а войне молилися, что враги им – они сами же?»
Тем временем картина чёрно-белая красной краскою заливалась. А как залилась полностью, сама пламенем вспыхнула и в один миг дотла сгорела.
Берёт Джо гитару, по струнам проводит – звенит на сей раз она, да громче обычного! Играть принимается, и музыка чувство выражает, что сон страшный хоть и закончился, другой грядёт: не страшный вовсе, наоборот… сказке подобный, - быть может, волшебный даже… но тем и опасный, ибо чарам его легко поддаться и обо всём на свете забыть. Ещё не пришёл сон, а музыка уже о нём говорит - сердце приближение его от тишины отличает. Прекращает старик играть, вопросом задавшись: «Неужто выходит, что ни вперёд, ни назад дороги нету?..» Лошади остановиться команду подаёт.
Но появились вдруг те самые люди танцующие. Не погибли, к счастью, они, хоть и не привиделись: как вперёд гурьбою шли, так и назад возвращались. И с ними другие были: на телегах с грузами, лошадьми ломовыми запряжённых, ехали.
Поравнялись с ним и кричат ему, зовут его:
- Езжай с нами, старче! Ну же, трогай лошадь буланую! Смело езжай! Что делать-то в поле одиноком, пустом?! Езжай, старик, в нашем краю хорошо! Весело и хлебосольно!
А старик им:
- Откуда люди добрые путь держат?
Женщина, едущая, как на слоне, на высокой телеге гружёной, голосом зычным, чуть не мужским, заливисто отвечает ему:
- Из края Земного, откуда ж ещё! Дорога к Горнему краю дальше-то проходит, - вишь, - взглядом указывает, - где горы виднеются! Вот, зодчим нашим материал везём! Выйдут хаты из него ох и добротные! А там, гляди, корнеплоды и яблоки! Завтра ещё за чем-нибудь отправимся и своё добро взамен дадим! Коли захочешь, старче, тебя с собою возьмём!
Решил Джо вопросов больше не задавать, а просто поехать с ними. Затенилось шумом да речами в нём чувство тревожное (не видением ли жутким попросту вызванное?).
Мимо башни проехали, из камня чёрного, что из головешек, возведённой (не разорвалась она – стоит, - кажется, век холодная, - и ужаса не внушает).
Быстро дорога прошла, степь незаметно закончилась, конца и края которой, казалось бы, не было. Вошли они в поселенье, густо застроенное, широко расположившееся на пересечённой местности, красочное – в зелени, в цветах тонущее, и там другие люди горячо их встретили.
Пока осматривался старик, подошёл к нему кто-то и молвит:
- Добро пожаловать, старче! Есть у нас для тебя хата готовая – прямо у речки (да над нею) находится. Тебе точно понравится она! Для лошадки твоей конюшня замечательная имеется. Поклажу твою мы разгрузим. Поехали, покажем хату!
«Ну и дела…» - думает старик и говорит в ответ людям гостеприимным:
- Да я-то ненадолго, люди добрые. У меня ведь свой дом есть: в Тажбиле находится; уж не знаю, слыхали ли вы про село такое. Там тоже красиво, почти как у вас… Я только погостить…
- Ну, так и погостишь, старче. Едем! – запрыгивают к нему в телегу трое: мужик, малец и девица. Все встрече с ним искренне радуются, все помочь ему хотят.
Вот ведь и сон – тот самый, волшебный… тогда ещё, впрочем, начался, когда во второй раз людей танцующих Джо увидел. Легко и незаметно переносит он из яви в себя, где тоже всё наяву, но как в сказке. Во власть не вошёл пока полностью, но, как войдёт, можно ли будет из него выбраться? И где, коль не в нём, тот дар, без которого возвращение смысла лишено?.. А может быть, нет никакого дара и никаких даров… Чернобог его и его друзей к себе заманил, заботясь о расширении мира своего, в роли Бога утверждаясь...
Чудесен был дом, что возле речки стоял (да отчасти прямо над речкою). О таком мечтал Джо, когда юным был. Такой в точности на картине изображён, что в его спальне много лет висит напоминанием о несбыточном. А речка искрилась, журчала, будто бы пела о молодости вечной; здесь - под сенью деревьев уединённо текла; там - по просторам открытым гулливо.
- Ну, старче, не дивно ли место это?! – мужичок, соскакивая с телеги, восклицает.
А Джо в изумлении застыл, слова не вымолвит. Пока в себя от увиденного пришёл, поклажу его бойкие люди здешние разгрузили и, хорошо телегу поставив, лошадь распрягли.
- Так что, - говорят ему они, уходя, - гостюй, сколько пожелаешь! О провизии не беспокойся: всего и всегда хватит! А захочешь остаться, оставайся! Хата тебе принадлежать будет! Лошадь пока с тобой. Конюшня, ежели что, там находится.
«Дивное», - тихо отвечает Джо мужичку, чей след уж простыл, на слова его, которые давно прозвучали.
Оставшись наедине с собой, долго не выходил он из раздумий-воспоминаний. Несколько кругов вокруг дома сделал, хотел было внутрь зайти, но передумал. Постоял молча рядом с Буланкой, после чего принялся обратно поклажу загружать.
Загрузил. Накормил, напоил лошадь, а затем запряг её и со словами «Нельзя нам здесь оставаться, милая» тронул в путь.
Но много не проехал. На том берегу речки женщина с ребёнком гуляла: точь-в-точь жёнушка его покойная. Машет рукою ему и "здравствуй" губами говорит.
Перешёл старый музыкант на другой
