serif] Всё он видел, не видя мира. Подчас спохватывался – может быть он какой-то бог или сын его? Но разве боги бросают паству свою и своих детей? А может и не забыт? Может то испытание? Или не добрыми силами послан он?
Но молчали и небо, и земли, и люди. Ни у кого не было ответа, и было лишь бесконечное возвращение с памятью, что оставалась при нём, и с тем же даром видеть, не видя.
Как мог он объяснить, что ответил уже на вопрос Царя? Много было таких царей и царьков на его пути. И все желали знать то одно, то другое. Когда вопрос был простым, он отвечал. Когда вопрос был сложен, он отвечал уклончиво, но ведь отвечал! Не властен он был изменить чью-либо судьбу, но отвечал, надеясь, что всё сложится иначе и другой успеет поймать свою судьбу, да может и не оступится, переменит всё?
Царь спросил как он умрёт и перечислил всё, что убьёт его: меч, старость и яд. Мудрец не солгал ему, когда ответил на его вопрос, но ведь Царь сам виноват – он не спросил о какой именно смерти речь.
Если говорить о теле, том самом, что легко разломать, разбить, переломать, перетереть меж жерновами истории и людского потока, который хлынул в мир Божий, как вода в половодье, так то верное – меч ждал Царя. Меч прежнего союзника, что долго будет подле него, что вызнает всё, что возьмёт женою сестру Царя, а после и предаст и кровь его, и род, и земли, и знамёна, сам вознамерившись стать Царём.
И долго можно разбирать, кто там прав, кто виноват и кто кого обошёл, кто кого обидел и кто достойнее был и будет, Мудрецу всё людское, подобное, всегда казалось непонятным. Он любит открытые вопросы и истинные ответы. Истинный ответ же рёк меч от того, кто был близко, а после стал ещё ближе, став недругом, врагом пойдя на войну.
И гордыня заденет Царя. Обожжёт его, схватит ненавистью. Взревёт всё внутри него, что к тому моменту ещё не истлеет и бросится он сам на войну, и там найдёт смерть его тело.
В том не соврал Мудрец.
Если говорить о смерти того, что незримо живым, но имеет ту беспощадную силу, что определяет и поступь рока, и характер, и даже самые сны – о душе если говорить, то умрёт она прежде тела, умрёт от старости. Молод может быть человек, а душа его может быть стара, и напротив – в старом теле юность может обитать. Не дано того распределения, той сути Мудрецу, знает он только, что души разные бывают, и та, что старее, так та умирает, бывает, если не заботиться о ней, если не чтить её, не помнить, не укреплять ни истинной верой, ни истинным смыслом, если в людское одно уйти да на небо забыть смотреть – не для молитвы, нет, а для того, чтобы вспомнить, что есть оно, есть, над головами-то, небо!
И если не помнить про небо, если не помнить про ветер, если ничего, кроме сиюминутного не помнить, то не выдержит старая душа. Юная ещё сдюжит, справится, а старая рассыпется напрочь.
И то случится с Царём. Мало ему будет золота. Мало ему будет меха. Мало будет почтения и красоты, мало и мало… и бесконечная россыпь звёзд будет ему не нужна и даже станет его раздражать, а потому в один далеко не прекрасный, хмарный и тоскливый денёк разорвётся в груди его что-то, словно проволока натянутая не сдержала, лопнула. Тело тогда не умрёт, нет. Оно останется жить, есть, пить, спать. Оно останется существовать, просто будет ощущать в себе какую-то странную неполноту, но понять её не сможет.
Да может ночью ещё поразится – как засыпать легко и надо же – совсем без снов! – как удивительно!
А сны-то что? Они от души. А нет души и нет снов.
И не лгал Мудрец, случится то с Царём, и душа его умрёт от старости.
Если же говорить о том, что держит цепко тело и душу, что оглядывает весь мир, что пути выбирает земные, из тех, что душою прочертаны были, о разуме, словом, если говорить, так прежде души и тела будет он убит, отравлен ревностью.
Самым страшным ядом. В его парах сгниёт разум. Всё будет казаться ему фальшивым, всё будет вызывать в нём гневливую ревность, потому как некоторая внутренняя слабость, перешедшая в тело, лишит Царя опоры и самоверы. А там подозрения. А там и гнев, и ревность, и туманится разум ревностью, и всё уже видится не тем и не так.
Умрёт тело от меча. Умрёт душа от старости. Умрёт разум от яда.
Ни в чём не солгал Мудрец.
– Не могу ответить, Царь, потому что вопрос не прямой, – наконец промолвил Мудрец и снова страшно сверкнули бездонной пустотой его глаза. – Смерть разная была и будет.
Царь фыркнул. Слова Мудреца не производили на него никакого впечатления, зато пугали и пленили пустые глаза. Что могли видеть эти пустые глаза? Весь мир? Все три мира? Или ничего, одну выжигающую, такую же страшную пустоту, что страшнее тьмы? Во тьме есть перестук, проблеск, а в белой пустыне света нет и не будет ничего – ни одна тень не проникнет туда.
– Скажи хоть, Мудрец, – Царь произнёс последнее слово нараспев, показывая свою насмешку, – будет ли хоть дождь назавтра?
– Будет, мой Царь, – ответил мудрец, не задумываясь. Этот вопрос был прямым и не требовал никакого пояснения.
– Дурак! – рассмеялся Царь. – Слепой дурак! На небе солнце и нет ни облака.
От неловкости ответов Царю стало легче. Испуг, пережитый им утром, отступил. Он почувствовал себя живым и могучим. Это его захватило, вернуло ему уверенность и не знал Царь своего мрачного будущего, не знал своих трёх смертей.
– Прощай, слепец! – и Царь, рассмеявшись своей жизни, своей силе, пошёл прочь. Был он собою очень доволен и не тревожило его ничего. Испуг, что был жив утром, сейчас казался ему смешным. Он жив, и будет жить ещё долго и счастливо, а пророки, даже самые мудрые, что они понимают? Что они видят в этом мире – надменные слепцы?!
Мудрец не оскорбился. Слишком долго он жил на свете, чтобы переживать из-за этого Царя, чьего имени он даже не помнил и не хотел уже даже запоминать.
Он проводил Царя пустыми бездонными глазами, через которые никогда не смотрел на этот подлунный мир и тихонько бормотнул себе под нос:
– ты не уточнил, мой Царь, где именно будет дождь…
Впрочем, и в этой земле назавтра он вдруг тоже случился, налетел совершенно неожиданно, словно пригнала его какая-то сила, и был недолог, расступились облачка, сбежали под властью солнца и снова стало ясно и солнечно, но это было уже совсем о другом.
Впрочем, Царь, находясь в тот момент на заседании малого совета, ощутил какую-то смутную тревогу, когда случился этот дождь, но его тотчас отвлекли вопросом о пополнении флота и средствах, которые нужно было отыскать на это.
Тут бы поскорее разрешить рутинные проблемы, где уже тут думать о смерти, дожде или бездонной выжигающей белой пустоте, где нет никакой тени?
