Ты не можешь его оставить здесь?
— Почему?
— Нельзя. Закон. Ребенок должен жить у отца в семье. Как только родишь, отнесешь Рашиду.
— Ни за что, — вспыхнула Вера.
— Тогда тебе придется уйти. «Куда же я пойду, — думала она, — нет, мне идти некуда. И Рашиду я ребенка не отдам, да и не нужен он ему, как не нужна была ему и я».
Схватки начались с вечера. Вера рожать боялась. Но Зейнапи была спокойна и деловита. Приготовила всё как надо и сама принимала роды. Девочка появилась на свет в одиннадцать часов утра, и такая маленькая, что даже не верилось, что она настоящая. Но малютка сразу закричала, да как-то по-особенному нежно и певуче: — Уа-а, уа-а.
Зейнапи умело завязала и перерезала пуповину, искупала ребенка и отдала матери. Вера несмело взяла дочь. Она смотрела на её глазки с черными ресничками, на крошечный ротик, трогала её игрушечные пальчики, прикасалась губами к тонким розовым щечкам, гладила темноволосую головку, и сердце разрывал ось от любви и незнакомой нежности. После недолгого отсутствия пришла Зейнапи. Она принесла бутылочку с молоком и отдала матери.
— Грудью не корми, — предупредила она, — привыкнешь к ребенку, а завтра надо его отнести отцу.
Вера вернулась на землю и лихорадочно перебирала в уме варианты, которые скопила за последние дни: «Рашид отпадает. Подкинуть арабской семье? Я уже знаю, какая судьба её ожидает в этой стране. Нет, я не могу её оставить здесь. Девочка русская и должна жить в России. Пусть даже в детском доме». Несмотря на слабость, на другой день молодая мать встала еще затемно, вложила в покрывальце написанную накануне записку, в которой указывала национальность девочки, решительно взяла драгоценный сверток и пошла к советскому посольству. Шла так быстро, как только могла: боялась передумать.
Положив девочку перед большими коваными воротами, постучала по ним колотушкой и быстро перешла на противоположную сторону. Улица была еще пустынна. Вера спряталась за угол и наблюдала. Открылась боковая калитка, и вышел молодой военный. Он несколько раз посмотрел по сторонам и взял ребенка. — Слава богу! — облегченно вздохнула мать и поспешила в лачугу к Зейнапи. Подруги дома не было. Вечером, придя домой из чайханы, она вопросительным взглядом окинула комнату и удовлетворенно улыбнулась. Потом подошла к Вере и обняла её виновато и ласково.
Вера тосковала и грустила, отстранялась от разговоров о дочери, загоняя мысль о ней в глубину души. Но её опять стали посещать грёзы, даже во время работы. В них она возвращается домой, видит радостные лица мамы и папы, с нею рядом дочка, похожая на саму Верочку с детских фотографий. На душе светло и спокойно. Вспоминается папина присказка: «Ну вот и вся семья в сборе». Опускаться на землю не хотелось, но жизнь постоянно отрезвляла и мечты рассеивались. Вера привыкла к работе и уже не уставала, полюбила вечерние разговоры с единственной подругой. Способная к языкам, она быстро овладела местной речью и стала свободно говорить по-арабски. Появились знакомые, в основном женщины-соседки. Но через них Вера не могла узнать то, что ей было необходимо, не могла получить ответы на главные вопросы, терзавшие её: отправили ли дочь в Советский Союз? как можно передать родителям весточку о себе? и главное — есть ли возможность вернуться на родину?
Только через несколько лет появился свет в конце тоннеля. У невестки Хакима был двоюродный брат. Он некоторое время работал в советском посольстве чернорабочим, потом его уволили за ненадобностью. Он сообщил, что найдёныша с запиской от русской женщины удочерили бездетные супруги, консул и его жена, и что девочка по-прежнему находится со своими приемными родителями здесь. Это была хорошая новость.
Вера много раз пыталась повидать свою дочь. После работы она ходила к знакомому зданию посольства, но ни разу не видела там детей и не слышала звуков их голосов. Лишь однажды летним вечером открылись чугунные ворота и на улицу выехала «Чайка» с красным флажком. Из окна автомобиля, улыбаясь, смотрела красивая черноглазая девочка, с румяными щечками и белыми бантиками в косичках. У Веры перехватило дыхание: «Она! Я помню, как целовала эти щечки, гладила темные волосики моей девочки. Она! И улыбается! Значит, ей хорошо. Она счастлива», — шептала она.
5
Больше Вера дочь не видела. Зато ей удалось узнать, как её зовут и имена её родителей. На будущее. Сообщить же о себе своим родителям Вера никак не могла. Среди её знакомых не было ни одного русского человека. Одни арабы. Она и сама стала такой же, как восточные женщины. Ходила в их одежде, изъяснялась на их языке, не заговаривала первая с мужчинами, и вскакивала, как ужаленная, с места при их появлении. И поскольку не жена и не наложница богача, вынуждена была выполнять самую грязную работу. Но в глазах, горящих из-под темного платка, и в тоскующем сердце жила надежда вернуться домой, надежда на чудо. И чудо случилось. На столе чайханы во время уборки Вера нашла кем-то забытую измятую, с запахом сушеной рыбы, старую газету «Комсомольская правда».
Тут же Вера пробежала глазами первую страницу. Содержание ошеломило бедную женщину. Совершенно чуждая лексика, много иностранных слов, и, кажется, нет Советского Союза... Вера сразу не могла воспринять эту информацию. Придя домой, она прочитала и перечитала каждое слово на четырех найденных страницах. И всё равно, ничего не поняла. Но в газете была небольшая статья о русских девушках-рабынях в Турции, таких же, как и она, без документов, без прав, и был прямо указан путь к спасению. Не дожидаясь следующего дня, женщина побежала к посольству и не узнала его. Только здание осталось тем же: сквозь решетки забора она увидела новый теннисный корт, где играли моложавые дипломаты, изменились вывеска, флаг, не было и старой колотушки. Вера торопливо позвонила.
Вышел охранник.
— Чего тебе? — спросил он, вероятно приняв женщину за местную нищенку. — Мы не подаем.
— Да, русская я, русская. Домой хочу.
— Приходи завтра. Сегодня уже приема нет.
— Ну, пожалуйста, — взмолилась она, но охранник уже скрылся за воротами. Придя в лачугу, Вера открыла свой чемодан, в который не заглядывала много лет. На нее пахнуло далеким прошлым: платье, брючный костюм, белая юбка с кружевными вставками. Ей вспомнился солнечный город, аллеи парков, устланные узорным ковром осеннего клёна, кафешка на берегу реки и смешливые подружки студенческих лет в таких же юбках. Они тогда смеялись: инкубаторские. Вспомнились мама и папа в аэропорту. Мама сует ей аэрончик, а папа наставляет, как себя вести за рубежом.
Все заботы, неурядицы, ссоры исчезли из памяти. Остались только светлые краски и солнечный тихий город. Почему-то Вере никогда не представлялась плохая погода — любое время года, но солнце. Солнце над городом детства. И родные лица. Поздно себя упрекать в жестокости, невнимании, дерзости, капризах... Что сделала, то сделала. Ошибки надо исправлять.
Зейнапи смотрела на приготовления подруги с материнской грустью:
— Да поможет тебе Аллах!
Наутро в посольстве выстроилась длинная очередь. У каждого свои проблемы. Но сколько, оказывается, здесь русских людей! А Вера почти за десять лет никого из них не встретила. Секретарь зарегистрировал заявление, записал с её слов все данные, сказал, что сделает запросы в Россию, и назначил день, когда ей прийти в следующий раз. Вера, извинилась за любопытство и спросила: — А где прежние сотрудники посольства?
Он сухо ответил:
— Штат сменился в тысяча девятьсот девяносто первом году. Прежние сотрудники отбыли тогда же на Родину в Москву.
— А какова их дальнейшая судьба?
— Этого я вам точно сказать не могу. Кое-кто ушел в отставку. Остальные получили новое назначение.
— Какие шансы у меня вернуться домой?
— Если все ваши данные подтвердятся, то вас ожидает скорая депортация на Родину
— Слава богу! Я буду ждать, — счастливо прошептала Вера.
Всё последующее за этим днём время было сплошное ожидание. Вера по-прежнему ходила на работу, выполняла обычные домашние дела, но мечты уносили её далеко отсюда. Зейнапи радовалась вместе с подругой. Она говорила:
— Приедешь домой к родителям, сделаешь пластическую операцию, выйдешь замуж...
— И найду мою девочку, — добавляла Вера.
В ожидании прошло полгода. И вот, наконец, она едет домой, в свой солнечный город.
