Папа

В жизни перемены редко происходят сами по себе. Во всяком случае, в моей. Разве что из-за погоды, но и тогда я одеваю плащ, раскрываю зонт, прячусь под крышей, стараясь уберечься от ненастья. Такой же крышей для меня всегда была любовь близких. С детства она оберегала, удерживала от ошибок. Иногда я принимала это с благодарностью, чаще — как должное, а порой упрямилась, уверенная, что сама знаю, как правильно.

Папа.

Помню себя совсем маленькой. Года четыре, не больше. Пришла домой вся в слезах. Во дворе мальчишки забрали мой новый красный совок. Я ревела так, будто вместе с ним у меня забрали любимого медвежонка. Мама пыталась успокоить, а отец поднялся из-за стола и сказал:

— Пойдём, доча. Покажешь, кто тебя обидел.

Во дворе всё было как пять минут назад. Те же дети копались в песке, женщины сидели на лавочке, кто-то катал коляску. Мой совок оказался в песочнице, им уже копал другой мальчишка.

Отец остановился.

— Это он?

Я кивнула.

— Подойди к мальчикам и скажи: «Это мой совок». Они отдадут.

Я спряталась за ним.

— Боюсь.

Он посмотрел на меня, потом на мальчишек.

— Не бойся, доча. Я рядом.

Долго не решалась, потом всё-таки подошла.

— Это мой совок.

Мальчишка поднял голову, посмотрел сначала на меня, потом на отца, положил совок на песок и отвернулся.

Я подняла его так быстро, будто он сейчас опять исчезнет.
Всю дорогу домой несла совок, крепко прижав к себе, и всё время поглядывала на отца.

Папа.

Все мои слёзы взросления доставались маме. Лифчики, прокладки, подростковые истерики и абсолютная уверенность, что родители ничего не понимают.
Отец в это никогда не вмешивался. Но стоило мне перед выходом из дома задрать юбку повыше, как от одного его строгого взгляда она сама сползала к коленям.

Однажды поздно вечером возвращалась с дискотеки. До дома от автобусной остановки идти минут десять. На улице уже стемнело, вдали светились окна домов. Вокруг ни души. Машину заметила сразу. Она медленно ехала рядом по дороге. Настолько медленно, что я несколько раз невольно посмотрела в её сторону. Чёрная, с тёмными затонированными стёклами. Не обгоняла, не сворачивала, ехала вровень со мной. Я пошла быстрее. Машина тоже прибавила скорость, но по-прежнему держалась рядом. Я запаниковала, достала телефон, набрала отцу и выпалила:

— Пап, я иду с остановки, за мной машина едет.

Он коротко произнёс:

— Беги со всех ног домой.

Я побежала, от страха сбилось дыхание, ноги стали ватными,  до дома оставалось совсем немного. Думала, сейчас перебегу дорогу, сверну во двор и всё. Но машина обогнала меня, резко повернула и остановилась поперёк тротуара, перегородив путь. Стекло задней двери опустилось:

— Давай садись, шалава, и без глупостей.

Я даже не успела разглядеть, кто это сказал. В этот момент навстречу уже бежал папа с битой в руке и кричал басом:

— Э! В чём дело?!

Машина резко сдала назад и со свистом шин понеслась прочь.

Отец взял меня за руку и повёл домой, как когда-то из песочницы.

— Папа… Они… Они… — ревела я, вцепившись в его руку не в силах успокоиться.

Дома Папа налил мне чай и сказал:

— Если возвращаешься поздно, предупреди. Буду встречать.

Папа.

Первая любовь пришла как-то сама собой. Не было ни великих признаний, ни того самого дня, после которого всё делится на «до» и «после». Мартин, парень из нашего круга, однажды вышел из него и взял меня с собой. Мы стали парой, впервые примеряли на себя взрослую жизнь, по-детски строили недетские планы, представляли, как будем вместе жить, куда поедем, сколько у нас будет детей. Казалось, стоит только придумать — и всё сбудется.
Однажды он остался у меня до утра. Не специально. Уснули после длинного дня. Когда проснулась, услышала, как на кухне мама ставит чайник, гремит посудой, а папа разговаривает с кем-то по телефону. Я уже представляла, как отец сначала убьёт меня, потом Мартина, и напоследок ещё раз меня — чтобы наверняка.

Сидели на кровати, шептались, обдумывали, как ему незаметно выйти из квартиры. Вариантов было много. Ни один не годился. А потом к двери подошла мама и позвала нас завтракать. На кухне отец посмотрел на нас с улыбкой и сказал:

— Ну-ну.

На втором курсе за мной стал ухаживать Лёша. С последнего курса, после армии , высокий, красивый, умный, уверенный в себе парень. Девчонки на него заглядывались, а подруги мне шептали:

— Даже не вздумай. Бабник.

Лёша умел ухаживать, добивался, обхаживал, расставлял колышки, не навязчиво, не спеша — вбивал их по одному в моё пространство, незаметно отгораживая от всего остального.
И. Я. Влюбилась. Не по самые уши, а по самое всё, что тогда во мне существовало. Он растопил моё сердце. Не спичка чиркнула, не лучина занялась — разгорелся пожар. Не тот, что пожирает всё вокруг, оставляя после себя пепелище. Другой. Такой, что не унять ни апрельскими заморозками, ни здравым смыслом, ни осторожностью, ни чужим: «Одумайся». Полыхал так, что огнетушитель хотелось выбросить, лишь бы никто случайно не погасил.

С Мартином расставалась тяжело. Впервые причиняла человеку боль и не жалела о своём решении. Он плакал, без конца говорил о любви, просил дать ему ещё один шанс, соглашался на дружбу, лишь бы не потерять меня совсем. Я объясняла, жалела, а потом перестала. Не брала телефон, который не умолкал ни днём, ни ночью.

Мать ходила, вздыхала и не вмешивалась, а отец зашёл ко мне в комнату, сел на диван и сказал:
— Знаешь, доча, я сейчас не о Мартине. Он мужик, справится, переживёт. Я за тебя переживаю. Мир любит равновесие. И, как ни крути, с этим ещё никто не договорился.

Я тогда только отмахнулась.Мне казалось, что папа ничего не понимает. Любовь не подчиняется никаким законам. Нельзя заставить себя любить человека только потому, что он хороший. Тогда я ещё не знала, насколько точными окажутся его слова.

Спустя полгода, когда возвращалась домой из университета издалека увидела Лёшу. Он стоял на автобусной остановке и целовал девушку с нашего потока, не прячась, не оглядываясь, будто во всём происходящем не было ничего такого, что следовало бы скрывать. Она обнимала его за шею, а он крепко держал её за талию, прижимая к себе так же, как вчера прижимал меня.

— Лёша… — позвала я.

Он обернулся. На секунду на лице промелькнула досада.

— О, привет. Я тебе вечером позвоню.

И снова повернулся к девушке.

Не помню, как добралась домой.
Заперлась в комнате, в трещинах на потолке. Не ела, не спала, не разговаривала. Не любил никогда, хотел только трах-тиби-дох. Какая же я была дура. 
То жалела себя, то нарочно искала боли. Хотелось, чтобы накрыло, придавило, размазало, лишь бы хоть на миг отпустило. Обида и жалость — всё смешалось в одно огромное, животное горе, не горе любви и не горе потери, что-то безымянное, когда не понимаешь, кого оплакивать — его, себя или то, что между нами так и не случилось.

За окном кричали дети, гремел трамвай, там всё продолжалось, а во мне всё остановилось. Перестала различать утро и вечер. День и ночь тянулись без границ и смысла.

Мама уговаривала, пыталась отвлечь, звала пройтись, готовила что-то вкусное, а я только качала головой.
А папу видеть не могла. Он ведь говорил, знал, и мне почему-то казалось, что, если бы тогда он промолчал, ничего бы не случилось.
Выходила из этого долго: прервала на год учёбу, не могла видеть Лёшу.

А Мартин…?
Мартин и сегодня пишет мне поздравления, и всегда добавляет, что я любовь всей его жизни. Но вернуться к нему я уже не могла. Не могла смотреть ему в глаза.

Папа.

На четвёртом курсе однажды объявила родителям, что диплом мне, в общем-то, уже не нужен.

Тогда как раз начали появляться всевозможные коучи. Они убеждали, что учиться — пустая трата времени. Нужно менять мышление, искать возможности, вкладывать деньги в себя. Я поверила. Пришла домой и попросила у родителей денег на курсы, чтобы раз и навсегда стать успешной.

Отец слушал молча, не спорил, не смеялся, не говорил, что всё это ерунда. Только спросил:
— Университет-то закончишь?
Я сказала, что не вижу смысла.Тогда он долго со мной разговаривал, всё время возвращаясь к одному и тому же. Говорил, что профессия всегда кормит человека. Что сначала надо научиться что-то делать хорошо, стать специалистом, а потом уже искать короткие дороги.

Мы тогда договорились: сначала я