Когда я училась в школе, у нас было много мероприятий.
Я имею в виду не конкретно у нас.
Наши мероприятия - сбежать с уроков, натереть классную доску свечкой, погрызть муляж яблока, погреметь смешной моделью молекулы с цветными шариками на проволоке, раздобыть и смешать реактивы в кабинете химии, или выкрасть журнал и посмотреть оценки за контрольную (обычно все двойки, одна несчастная четвёрка и одна выпирающая ущербная пятёрка).
Но речь идёт о других мероприятиях, тоже наших, но как-то опосредованно наших.
Это были, например, линейки, посвящённые какому-нибудь празднику, или простые линейки по итогам чего-нибудь, например, дежурства. Или окончания четверти. Или в честь какого-нибудь предмета - географии или математики.
Мы все собирались в актовом зале, там были мягкие кресла, как в театре, и сцена. Одни выступали, другие были зрители. Всё бесплатно. Иногда немного дурачились. Но учителя строго следили за дисциплиной. И не зря, конечно.
Ещё были спортивные спартакиады, эстафеты и просто соревнования. Мы состязались между классами или между сборными командами, или между школами.
Наши учителя так сильно переживали за своих, что всегда яростно спорили с физруком за очки. Вскакивали с гимнастических скамеек, выбегали на поле, атаковали судейский столик, смешно размахивали руками и поднимали крик, а физрук свистел на них в свой судейский свисток.
Нас это, конечно, немало веселило. Но мы и жалели наших учителей и успокаивали их - да ладно, пусть подавятся своими очками, говорили мы.
Но педагогов успокоить не так легко.
Оставалось терпеливо пережидать битву за места.
Были конкурсы стенгазет, чтецов, вообще знатоков или разных талантов. Некоторые избегали участия во всём этом. Некоторым не удавалось избежать. Некоторых подкупали хорошей оценкой за поведение или освобождением от уроков.
Насколько я помню, настоящих желающих было не особо много. Скажем так, их число стремилось к нулю.
Но я всегда во всём участвовала, так как не выдерживала напора со стороны школьной администрации.
У меня было много разных грамот и дипломов. Родители складывали их в папку, которая пополнялась довольно браво. Некоторые из этих “наград” навевают воспоминания. Например, за первое место в городском хоровом конкурсе. А дело было так.
В нашей школе появилась женщина хормейстер. Она не вела никакие уроки, поэтому поначалу всерьёз нами не воспринималась. Невысокая, немолодая, неулыбчивая, седые волосы у неё были всегда собраны в пучок, одета она была во что-то серенькое, говорила мало, смотрела строго и серьёзно. Завуч сказала, что это САМЫЙ лучший хормейстер то ли в городе, то ли во всём мире. Нам объявили, что три раза в неделю после уроков мы будем репетировать в актовом зале ВСЕ.
“У меня нет голоса” также как и “У меня нет слуха” не помогало.
Мы впервые по-настоящему почувствовали железную руку системы. Запирались входные двери, мы шли сквозь строй всего персонала школы, заблаговременно были перекрыты пути в столовую, туалет, на чердак и под лестницу.
В актовом зале наша толпа оказывалась один на один с женщиной хормейстером. Без лишних слов она сформировала из нас подобие амфитеатра. Кажется, мы стояли в три ряда. Укротительница находилась внизу и мы слышали каждое её слово. Оказалось, у нас три или четыре голоса, уже не помню, и эта серенькая виртуозка быстро распределила нас по этим голосам.
Пока первые голоса, например, пропевали строчку, вторые что-то басили, а третьи и четвёртые просто гудели да и всё.
У меня как раз и был третий или четвёртый. Уж гудеть-то я смогу. Но как же я ошибалась!
На первых репетициях многие пели неправильно, поэтому никто не выделялся, все были одинаково бездарны. Это было не обидно.
Через несколько репетиций начали выделяться особо непробиваемые и я попала в их число. Когда хормейстер останавливала песню из-за меня уже пятый раз, народ сжимал кулаки и закатывал глаза.
Причём, я гудела очень неплохо. И особенно на звуке “а”. К тому же песня была душевная, я её пела дома, никто не жаловался.
Сменив тактику, я следующий раз просто открывала рот и таращила глаза.
Наша дрессировщица делала круговое движение руками и говорила - в этом месте кто-то не поёт, а просто открывает рот. Как она могла это понимать, я удивляюсь.
Я даже экспериментировала. Пою - кричит, стоп тут один фальшивит. Не пою, - стоп, тут один просто рот открывает.
В итоге она сказала. что никого не держит. Кто не хочет участвовать, пусть уходит.
Из строя вышла не только я. Неуверенно ступая мы спускались со сцены. Народ перестал дышать. Всем было интересно, получится ли у нас выйти на свободу.
Дошли до массивной старинной двери актового зала. Толкнули, она поддалась. Мы сдержанно гуськом просочились наружу.
Но нас ожидало разочарование, так как на пути стояла завуч в позиции ноги на ширине плеч, руки на пояс. Завуча мы уже давно научились понимать без слов.
Наше возвращение было встречено всенародным вздохом облегчения и злорадства.
А я поняла, что у меня есть только один выход - сделать так, как хочет этот монстр от музыки.
Мне надо было каким-то чудом запеть.
Приближалось время смотра. Начались индивидуальные репетиции. Вся моя семья и некоторые соседи знали тексты песен. Одна называлась “Данко”, другая - “Это наша с тобой биография”.
Удивительное дело, не было никакого аккомпанемента, мы пели без музыки. И вдруг стало получаться так красиво. Некоторые девочки плакали на словах “Данко наклоняется с седла, Матери поклон прощальный шлет”.
Мы пели, сдерживая охватившие эмоции, голоса сплетались в нечто воздушное и одухотворённое, словно крылья невидимой птицы, взлетевшей из прошлого.
Сквозь слёзы и обыденность времени мы видели, как мчится всадник, как клубится пыль под копытами и как падает боец, сражённый вражеской пулей - “Под копытами пыль клубится. Где-то всадник с коня упал…”.
У нас получился прекрасный хор. А я так и не помню имени хормейстера. После конкурса она уже не приходила в школу и репетиции закончились.
Остался только диплом в старенькой папке.
А ещё иногда я словно слышу далёкий несмолкающий топот копыт, и вижу, как мчится всадник.
