Мне раньше казалось, что достаточно просто поднять свой взгляд от земли, чтобы увидеть весь мир вокруг себя.
Раньше, возможно, так оно и было, но позже что-то случилось...
Я смотрю вокруг и не вижу ничего — только свои мысли, которые не имеют никакого отношения к тому, что — вокруг.
Мозг стал слепым и перестал воспринимать то, что видят глаза, слышат уши, чуют ноздри.
Собственные мысли давно заполнили всё сознание, вытеснив мир в архив искажённых воспоминаний.
Ряды соседских драндулетов давно не вмещаются в рамы окна, давно не вмещаются во двор.—
Теряются где–то в зарослях за углом соседней пятиэтажки и продолжаются далее по городу, отсекая людей от входов в магазины и привычных дорожек на газонах.
Среди этих драндулетов совсем потерялись люди.—
Вдохнув полной грудью выхлопов, они смело протискиваются между машинами, долго ищут дорогу в нужную сторону и в конце концов пропадают навсегда из списков потребителей и должников.
Бродячим собакам — проще: нюх и голод всегда выводят их к вожделенным помойкам, сколько бы драндулетов на их пути не наставили бы...
А люди так не могут.—
Даже если и учуют вонь от помоев, то повернут в другую сторону, потеряются в рядах машин и дыме выхлопов.
Птицы весело каркают целыми стаями в небе — для них ничего не изменилось: сверху отчётливо просматриваются все помойки с собаками,— а больше птицам ничего и не нужно.
Из окна давно не видно людей, не слышно мата и взрывов, бьющихся об асфальт, бутылок.—
Драндулеты стоят неподвижно, не обмениваются сплетнями и не ломают лавки.
В городе стало чище, и только кое-где гоняет ветер прошлогодние серые листья.
Тишина в квартире и тишина за стенами в поганом притоне торжественно молчат о том, что наступил долгожданный рай, а дальше будет ещё лучше.
При взгляде на мир за окнами больше не хочется быть атеистом.—
Душа ощущает восторг, какого не могли вызвать даже импортные киношки.—
Ряды машин во весь внутренний мир до штор, стаи помойный собак, а над всем этим, со скрипом качаются остатки, недожёванных временем, скелетов деревьев...
Так стала зрима сама сущность религии.
Смертен ли человек, и насколько он смертен?
Вопрос конечно сложный, тем более — для писателя, не знакомого с микробиологией, который не работает в коллайдере, и вообще, постоянно как—то некогда...
Поэтому попробуем разобраться, как говорится, на пальцах.
Если, например, отрезать человеку палец, то ничего с ним не случится.—
Просто он начнёт сначала думать, а потом говорить.
Если отрезать ногу, то человек также не умрёт; он только в дальнейшем будет вести себя более осторожно.
Но если отрезать голову, то человек вроде-бы умирает...
Его упаковывают в пиджак с галстуком или в дорогое платье, возлагают в прочный ящик и закапывают подальше от жилых мест.
А умирает ли он при этом?
Что такого особенного находится в голове, чтобы человека, утратившего её, нужно было сразу закапывать?—
Обычно на это отвечают, что в голове хранится мозг; но мозг хранится также во всех костях организма, в нейросетях и записных книжках; и ничего страшного от этого не происходит...
К тому же мозг есть не в каждой голове, так что итог отрезания обычной пустой головы ничем не отличается от последствий отрезания пальца; поэтому человек, даже, с полностью заполненным мозгом, черепом просто превратится в обычного прохожего, а не умрёт.
Почему же люди без голов не ходят по улицам и не покупают товары в магазинах?—
Это, к сожалению, навсегда останется тайной, потому что спросить об этом некого (у безголовых людей нет ушей) и ничего нам на это никто не ответит (у безголовых нет ртов).
Люди без мозга вполне могут передвигаться на ногах и на транспорте, что ежедневно доказывают многочисленные прохожие на асфальте за окном.
Но без головы, эти прохожие лежат там, где их бросили, и даже не предпринимают попыток отползти в кусты с дороги.
Есть всёже что-то важное в голове — нечто, недоступное лазерным микроскопам и озарениям философов.
Но только боюсь, что этого мы никогда не узнаем!
04.02.25—27-28.02.25
