О науке истории и "воспаленном воображении"

 Это напряжение не является признаком чьей-то интеллектуальной недобросовестности, а отражает различие задач науки и массового исторического воображения.

Автор заметки не замечает, что слова Формозова о сравнительно позднем возникновении какого-либо народа можно отнести к скандинавским народам и некоторым другим, но не к России. 

Забыли о замечательной книге Ф Энгельса Происхождение семьи частной собственности и государства.

Процессы надо видеть, а не имена.

парламент придумали англичане.но парламентаризм есть продукт цивилизационного развития всего человечества.

Формозов доказывает, что происхождением государственности на Руси Русь обязана скандинавам. И доказывает он это ссылками на работы Карамзина и Соловьёва, как будто это «реальные факты».

Когда Формозов ссылается на Карамзина, Соловьёва, Миллера, Белинского, он выдаёт историографический канон за «доказанные раз и навсегда факты».

Мой отец был зоологом, профессором Московского университета, мать — геохимиком, сотрудником Академии наук. От родителей я воспринял идею служения науке и культуре, столь характерную для русской интеллигенции XIX века. Представления, с которыми в 1946 году я пришел на исторический факультет Московского университета, а в 1951-м — в академический Институт истории материальной культуры, подверглись жестокому испытанию при столкновении с реальной действительностью. Вместо храма науки я видел то заурядную контору (начальник, подчиненные, фавориты), то лавочку (я тебе — ты мне). Страдая от этого, я год от году отдалялся и от своих учителей, и от товарищей.

С высоты своего положения Формозов не брезгует подчеркнуть более низкое происхождение других археологов. Так, А.Н. Рогачев «родился в глухом мордовском селе ... так и остался человеком малокультурным», «кроме Костенок, в сущности, ничего не знал» (2004б. С. 145, 157); Г.А. Панкрушев — «полуслепой и плохо подготовленный провинциал» (2005. С. 62); Н.Н. Гурина и Д.А. Крайнов — «дети крестьян»; Е.И. Крупнов и Б.А. Рыбаков — «дети торговцев» (2004б. С. 45). Очень кстати пришлась использованная Формозовым книга А.К. Конопацкого об Окладникове (2001 г.), который (Окладников) оказывается «вовсе не выходец из деревенской бедноты», а «сын сельского интеллигента, вышедшего из купеческой и церковной среды». Все это, разумеется, со знаком «минус».

Говоря об авторах, принявших участие (на стороне А.П. Окладникова) в дискуссии о датировке наскальных изображений Сибири, Формозов первым делом указывает на их провинциальное положение: В.А. Ранов — «выпускник Душанбинского университета», Я.А. Шер — «выпускник Киргизского пединститута», Ю. А. Савватеев — «выпускник Петрозаводского пединститута», А.И. Мартынов — «окончил Педагогический институт в Москве, археологической подготовки не имел», Г.И. Пелих — «доцент Томского университета, специалист по этнографии селькупов» (2005. С. 181, 182, 184, 192). Уже в силу одного этого обстоятельства, они не достойны участвовать в полемике с Формозовым. Наиболее отчетливо это проявилось в реакции на вполне корректные замечания В.И. Молодина, наряду с А.П. Деревянко — самого известного сейчас археолога Сибири (по Формозову, только — «каменным веком и первобытным искусством никогда не занимался, копал памятники эпохи металла» (2005. С. 210): «Молодин поучает меня...» (2005. С. 212).

Однако главным объектом нападок на Формозова стал А.П. Окладников, в отношении которого использован весь арсенал всевозможных средств поношения, которыми владеет автор. Вряд ли стоит приводить их дословно. Наиболее безобидные из них: человек, «готовый писать и говорить, что угодно и о чем угодно» (2004б. С. 83), «мастер саморекламы» (2005. С. 23), в большинстве книг которого «заметна изрядная доза спекулятивного» (2004б. С. 95); к тому же скрывший правдивую историю своего происхождения и «забывший» знаменитые палеолитические статуэтки из Бурети «среди тряпья в сундуке своей матери» (2005. С. 68). Одной из причин такого неприятия послужила, судя по всему, поднятая (а как сейчас видно — спровоцированная) Формозовым дискуссия о датировке наскальных изображений Сибири, направленная против хронологических определений Окладникова. По этому поводу (в поддержку Окладникова), как уже говорилось, в печати выступили многие исследователи, но Формозов упорно ждал реакции «самого»; однако Окладников так и не ответил. Наиболее подробно вся эта история изложена в книге 2005 г. (С. 176-208). Оставим в стороне доводы Формозова, значительно менее убедительные, чем широкие культурно-исторические построения Окладникова. Поразительно другое — как между строк просматривается это тщетное ожидание Формозова: выходят очередные статьи по вызванной им дискуссии, а «барина» все нет... Может быть, если бы Окладников тогда ответил Формозову, отношение к нему было бы несколько иное.

У Формозова давняя антипатия к акад. А.П.Окладникову. Еще в 1960-е годы он «героически» критиковал его за неверные, по его мнению, датировки некоторых сибирских петроглифов, а потом величественно отхлестал его учеников, выступивших в защиту учителя. Если в первых критических оценках исследований Окладникова у Формозова еще были какие-то слабые попытки анализа, правда столь же интуитивные, как и датировки Окладникова, то в последних книгах и сам Окладников, и его ученики помещены где-то между жуликами и проходимцами-хамелеонами. В том, что Окладников заложил основы первобытной археологии Сибири и на пустом месте создал новый сибирский институт археологии, который теперь не уступает институтам Москвы и Санкт-Петербурга, Формозов видит больше отрицательного, чем положительного. Не увязывается у Формозова принцип скрупулезного исследования источников с практикой. Откуда ему, например, известно о поведении Окладникова во время банкета после Кемеровской конференции 1979 г. (Формозов, 2005. С. 200)? Формозова там не было, а Окладников и вовсе уехал из Кемерова до банкета.

Наверное, еще никто из специалистов не представил науку, которой он служит, в таком черном цвете, как это сделал Формозов. На этом фоне все, что есть хорошего в книгах Формозова (в них есть и действительно хорошие разделы и объективно полезные «вещи») отступает на второй план, теряет свое значение. Не удивительно, что после всего этого (а книги Формозова, конечно, писались не один год) произошло то, на что жалуется Формозов — «взаимопонимания с коллегами у меня обычно не возникало» (2005. С. 7); «археологи стали меня сторониться» (2004б. С. 89); на конференции не приглашают, а «за сорок лет существования Сибирского археологического центра мне не прислали оттуда ни одного реферата» (2004б. С. 251). А чего, собственно, ожидал Формозов после того, как он сорок лет назад затеял всю эту «дискуссию» с Окладниковым?

Наконец, последнее и, наверное, главное, из-за чего стоило писать столь пространную рецензию. Книги Формозова могут произвести определенное впечатление на неподготовленного читателя, вызвать недоумение и горечь у одних и отбить всяческое желание заниматься археологией у других. Вот о них-то, незнающих и доверчивых, о тех, кто только собирается посвятить свою жизнь археологии или уже начал заниматься этой наукой, и идет речь. «Очень тревожит положение дел с молодежью, — вдруг вспоминает Формозов, — ряды ее пополняются меньше, чем раньше, а та, что есть, больше всего обеспокоена тем, как бы уподобиться Западу» (2004б. С. 313). Интересно, откуда это известно Формозову, разве он когда-либо преподавал? Плохо не то, что молодежь смотрит на «Запад», а плохо то, что в столь неприглядном виде представлены многие известные ученые, по книгам которых молодежь изучает археологию, и тем самым дискредитируется сама археология; плохо то, что со свойственной этому возрасту тягой к инакомыслию молодые люди могут воспринять написанное Формозовым как всю и единственную правду. А это не так. Но предупредить их об этом уже будет очень трудно.

Однако самый отвратительный, — он же супостат из супостатов среди «Сил» — для А. Формозова, безусловно, А.П. Окладников. С этим академиком сражения нашего героя длились долгие годы: «После вполне благополучного начала в 1940–1950-х годах, занятий этнической историей, раскопок стоянок первобытной эпохи в Крыму и на Кавказе, я в 1960-х годах обратился к наскальным изображениям каменного и бронзово[180]го века. Здесь я столкнулся с чудовищными подтасовками фактов в книгах такого известного археолога, как А.П. Окладников, и почел необходимым сказать об этом в печати... В дальнейшем, продолжая работы по этнической истории каменного века, я вновь увидел научную недобросовестность многих построений, созданных вполне процветающими коллегами, и опять заговорил об этом в печати... Постепенно вокруг меня образовался вакуум. Археологи стали меня сторониться, игнорировать мои книги и статьи (подчас заимствуя их выводы, не ссылаясь на автора)» (1995. С. 86, 87).

Однако невзирая на эти, принадлежавшие Формозову публично-скандальные разоблачения «...в 1978 г. звание Героя Социалистического Труда получили сразу три академика-археолога: Б.А. Рыбаков, А.П. Окладников, Б.Б. Пиотровский. Окружающие встретили это с полным равнодушием» (2004б. С. 252). Про «полное равнодушие» интересно: откуда это А. Формозов взял? Да и в каких формах должны были являть свой восторг «окружающие»? С фанфарами и фейерверками? В маскарадных костюмах?

Похоже, что много воспалённого воображения у Формозова по поводу самого себя и своего места в науке.