12 января. Понедельник. Синдром отмены.

Как я и боялся, гравитация сегодня сработала на опережение. Будильник прозвенел не как призыв, а как приговор. Звук был сухим и казенным, словно лязг затвора. Вставать не хотелось физически: одеяло казалось единственным легитимным убежищем в мире, который снова встал на рельсы ВВП и добавочной стоимости.

За окном город напоминал гигантский механизм, который пытаются завести на морозе. Люди, укутанные в шарфы по самые глаза, двигались к метро с обреченностью ссыльных. Пар от их дыхания поднимался вверх и таял, как надежды на то, что этот год будет кардинально иным. Я наблюдал за этим муравьиным героизмом со своего третьего этажа, чувствуя себя дезертиром. У меня нет офиса, чтобы туда спешить, но есть совесть, которая грызет не хуже начальника отдела кадров.

Днем состоялась траурная церемония: я посмотрел на ёлку. Она, бедная, стоит в углу, как свергнутая императрица. Игрушки еще блестят, но ветки уже поникли, признавая поражение. Под ней — россыпь сухих иголок. Это зеленые запятые, выпавшие из текста праздника. Тронул ветку — она ответила сухим шелестом. Надо бы вынести её на помойку, но это акт предательства, к которому я морально не готов. Пусть постоит. Мы оба здесь — осколки прошлого года.

Пытался работать с текстом. Написал слово «Вдохновение». Посмотрел на него. Оно выглядело на листе чужеродно, как ананас в борще. Зачеркнул. Написал «Терпение». Это слово подошло лучше. Оно плотное, серое и надежное, как асфальт. Литература, в сущности, — это искусство ждать, пока из сора дней не прорастет хоть что-то, кроме одуванчиков банальности.

К вечеру в комнате сгустилась тишина особого сорта — «рабочая». Соседи вернулись, за стенами гудят микроволновки, разогревая ужины, слышен бубнеж новостей. Мир снова стал понятным, расписанным по минутам. Хаос праздников загнан в подполье до следующего декабря.

Пью кефир. Белый, густой напиток смирения.
12 января. Иллюзии кончились. Началась биография.