13 января. Календарный шов.

Вечер. Мы входим в зону турбулентности, созданную папой Григорием XIII и советскими декретами. «Старый Новый год». Это не праздник, это фантомная боль времени. Тринадцать дней отставания — тот самый зазор между литургической вечностью и гражданской суетой. Мы живем в этой трещине, как в межпотолочном пространстве, отказываясь признать, что цифры на календаре имеют власть над биологией.

В квартире стоит тишина, свойственная музеям после закрытия. Ёлка в углу окончательно утратила статус дерева и превратилась в инсталляцию о смертности. Иголки осыпаются с сухим, стеклянным звуком, устилая паркет рыжим ковром. Это уже не мусор, это клинопись распада. Я не сметаю их. Есть что-то честное в том, как праздник, умирая, обнажает свой деревянный скелет.

На столе — остатки былой роскоши, сервированные с цинизмом патологоанатома. Шампанское, выдохшееся еще вчера, похоже на слезу, потерявшую соль. Пузырьки — души вина — покинули это тело, оставив лишь сладкую, липкую жидкость. Я пью её как лекарство от хронологии. Мы доедаем прошлое, чтобы оно не испортилось, хотя, по совести, его давно пора предать земле.

За окном город пытается имитировать радость, но получается вяло. Редкие петарды звучат не как салют, а как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба праздников. Этот вечер — санитарный день для души. Мы сжигаем мосты, соединяющие нас с прошлогодними иллюзиями.

В полночь время щелкнет, как сустав, вставая на место. Двоеверие закончится. Юлианский призрак растворится в григорианской сетке координат.
Я сижу в темноте и слушаю, как дом остывает. Завтра начнется настоящая зима — без мишуры, без оправданий, голая и честная, как медицинский диагноз.

13 января. Последний шанс остаться в прошлом. Но я, пожалуй, пойду спать.