14 января. Эстетика вычитания.

Утро началось с демонтажа мифа. Я разобрал ёлку. Этот процесс напоминает эксгумацию: снимаешь блестящие слои, чтобы добраться до сухого, колючего скелета. Игрушки легли в коробку, как заснувшие в криокамере астронавты — до следующего витка орбиты. Без них дерево мгновенно потеряло сакральность, превратившись в веник, годный лишь для костра инквизиции.

Комната сразу расширилась. Пустой угол, где стояло дерево, выглядит контуженным. Он кажется светлее остального пространства, словно там, в этом кубе воздуха, время шло с другой скоростью. На полу осталась россыпь иголок — зеленые гильзы после битвы с календарём.

Включил пылесос. Его вой был единственной музыкой в квартире. Звук всасываемой хвои, стучащей по трубе, напоминал пулеметную очередь. Я уничтожал улики праздника с методичностью киллера, заметающего следы. Когда шум стих, наступила тишина нового качества — стерильная, без примесей ожидания чуда.

Вышел на улицу. Город выглядит похмельным, но уже умытым. Гирлянды на витринах выключены и висят мертвыми петлями, как обесточенные нервы. Лица прохожих приобрели выражение сосредоточенной серьезности — маски сброшены, карнавал окончен, началась бухгалтерия выживания.

Впервые за две недели пил простую воду. Она показалась мне вкуснее всех шампанских вин мира. В её безвкусии есть правда. Праздник — это всегда избыточность, наслоение сахара и шума. Будни — это дистиллят. Я чувствую, как организм возвращается к заводским настройкам.

Вечер. Передо мной чистый стол. Ни крошек, ни конфетти, ни планов. Год простирается впереди белой, нетронутой пустыней. Страшно? Нет. Скорее, просторно. Теперь ничто не мешает видеть вещи такими, какие они есть: жесткими, четкими и неизбежными.

Зима вступила в свои права. Больше никаких оправданий.