Лорд Байрон был кумиром декабристов и оказал на них большое влияние. По выражению Вяземского, Байрон «спускается на землю, чтобы грянуть негодованием в притеснителей, и краски его романтизма сливаются часто с красками политическими». Он тоже восстал против своего класса. 27 февраля 1812 года предстояло обсуждение законопроекта о введении смертной казни разрушителям станков в палате лордов. Байрон выступил на стороне ткачей.
Речь лорда Байрона в защиту луддитов признана одним из лучших образцов ораторского искусства. Перед голосованием он пишет еще полное сарказма стихотворение, назвав его "Одой":
Байрон ода авторам билля против разрушителей станков
Мой перевод:
Да, здравствует Эльдон! И Райдеру слава!
Британия будет при них процветать;
Лекарство готово, лечите державу,
Яд смертью поможет народ врачевать:
Злодеи ткачи приготовили смуту,
О помощи молят, ждут жалость сердец;
Повесив у фабрик, накажем их люто,
Исправив ошибки свои наконец.
Злодей, когда грабит, нас держит на мушке,
Собака и та, голодая, крадёт;
Повесив рабочих за ломку катушки,
Правительство деньги и хлеб сбережёт.
Дитя создаётся быстрей, чем машина,
Дороже, чем жизнь, нынче стоит чулок;
Повешенных ряд - процветанья картина,
Во имя свободы - голодным урок.
Бегут волонтёры, спешат гренадёры,
Полиция ловит несчастных ткачей,
Из тысяч ищеек составлена свора,
Готовит расправу толпа палачей.
Не все, голосуя, вверх руки тянули,
Иные из лордов стояли за суд,
Остались они меньшинством в Ливерпуле -
Несчастных на смерть без суда волокут.
Могилы растут, как грибы, на погосте,
На бедность и стоны ответ наш жесток:
За ломку машины – ломаются кости,
Жизнь стоит сегодня дешевле чулок.
Но если всё так, тогда может быть стоит,
Сначала дать право, тем шею свернуть,
Кто, будучи сытым, голодного гонит,
Чтоб петлю на шее его затянуть.
Байрон был очень популярен в России. Лермонтов в 1830 году написал: Я молод; но кипят на сердце звуки, И Байрона достигнуть я б хотел; У нас одна душа, одни и те же муки, - О, если б одинаков был удел!..Как он, ищу спокойствия напрасно, Гоним повсюду мыслию одной. Гляжу назад - прошедшее ужасно; Гляжу вперед - там нет души родной/
Пушкин пишет вариации на мотивы Байрона, К. Батюшков публикует свое свободное переложение 178-й строфы Песни четвертой поэмы "Паломничество Чайльд Гарольда" Байрона, Жуковский делает вольные переводы Байрона. Стихи из Байрона есть у Вяземского, у Тютчева, Веневитинова...
В статье «Переводы Байрона в России» - Н. Демурова говорится: » в переводах нетрудно обнаружить ряд отступлений от подлинника.
Перевод Лермонтова:
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унес,
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слез -
Они растают и прольются.
Пусть будет песнь твоя дика. - Как мой венец,
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;
И грозный час настал - теперь она полна,
Как кубок смерти яда полный.
оригинал
My soul is dark
My soul is dark - Oh! quickly string
The harp I yet can brook to hear;
And let thy gentle fingers fling
Its melting murmurs o'er mine ear.
If in this heart a hope be dear,
That sound shall charm it forth again:
If in these eyes there lurk a tear,
'Twill flow, and cease to burn my brain.
But bid the strain be wild and deep,
Nor let thy notes of joy be first:
I tell thee, minstrel, I must weep,
Or else this heavy heart will burst;
For it hath been by sorrow nursed,
And ached in sleepless silence, long;
And now 'tis doomed to know the worst,
And break at once - or yield to song.
Подстрочник:
Моя душа темна.
Душа моя темна-о!
Арфа, которую я еще могу вынести, чтобы услышать;
И пусть твои нежные пальцы метаются
Его тающий шепот над моим ухом.
Если в этом сердце будет дорога Надежда,
Этот звук снова очарует его:
Если в этих глазах затаится слеза,
"потечет" и перестанет жечь мой мозг.
Но пусть напряжение будет диким и глубоким,
И пусть твои ноты радости не будут первыми:
Говорю тебе, менестрель, я должен плакать.,
Иначе это тяжелое сердце разорвется;
Ибо он был вскормлен печалью
и болел в бессонном молчании, долго;
А теперь " обречен знать худшее,
И сразу сломаться-или уступить песне.
«Как!» - сказали бы сторонники построчной точности, - «У Байрона не говорится, что арфа золотая! Зато у него говорится, что царь Саул ещё "can brook to hear", "потерплю, чтобы услышать" а у Лермонтова этого нет и в помине! Нет у него и нежности в перстах, и жжения в мозгу, и глубины в напеве (одна только дикость), и бессонного молчания, а главное, нет последней, решающей альтернативы: "And break at once – or yield to song"."И разом сломаться-или уступить песне".
Во всём стихотворении – что особенно важно отметить – нет ни одного трехсложного или четырехсложного слова. Это придаёт ему, конечно, удивительную лёгкость и прозрачность. Русский переводчик сталкивается здесь с трудностью, практически непреодолимой. Всем известно, что в русском языке нет такого количества односложных слов, как в английском. По самой природе своей русский язык многосложный. Лермонтов, будучи связанным длиной русских слов, он пошёл на решительный и, по-видимому, единственно возможный шаг. Он откинул ряд описательных эпитетов, не несущих жизненно важной смысловой нагрузки.
Вглядываясь дальше в лермонтовский текст, замечаем, что поэт убыстрил общий ритм стихотворения, сделал интонацию более решительной и энергичной. «Скорей, певец, скорей! Вот арфа золотая…» - говорит у него Саул. Необходимость в такого рода подстегивании очевидна – длинные русские слова затормаживают ритм; чтобы восстановить, относительно подлинника, равновесие, нужно сделать интонацию более страстной и энергичной, «уравнять» одно за счёт другого. Энергичность интонации не противоречит ни замыслу стихотворения, ни исходному библейскому эпизоду. В том же ключе выдержаны и другие изменения. «Как мой венец, мне тягостны веселья звуки!» - только усиливает мысль Байрона. Лишь заключительные строки – «И грозный час настал – теперь она полна, как кубок смерти яда полный» - кардинально изменяет интонацию Байрона.
Лермонтов здесь выделяет трагическую тему, откинув момент примирения. А теперь забудем об этом дотошном разбирательстве и перечтём оба стихотворения одно за другим, в любом порядке. Нас поразит поэтичность русского звучания, богатство интонацией, страстность, трагичность, не уступающие оригиналу. С детства зная это стихотворение Лермонтова, мы никогда не воспринимали его как переводное. В нем нет и намека на чужеродность, на некоторое усилие. Оно стало, как говорят литературоведы, «фактом русской поэзии». Интересно сравнить лермонтовский перевод этого стихотворения с переводом, выполненным старейшим и заслуженным русским поэтом и переводчиком той поры Николаем Ивановичем Гнедичем:
Душе моей грустно! Спой песню, певец!
Любезен глас арфы душе и унылой.
Мой слух очаруй ты волшебством сердец,
Гармонии сладкой всемощною силой.
Коль искра надежды есть в сердце моем,
Ее вдохновенная арфа пробудит;
Когда хоть слеза сохранилася в нем,
Прольется, и сердце сжигать мне не будет.
Но песни печали, певец, мне воспой:
Для радости сердце мое уж не бьется;
Заставь меня плакать; иль долгой тоской
Гнетомое сердце мое разорвется!
Довольно страдал я, довольно терпел;
Устал я! — Пусть сердце или сокрушится
И кончит земной мой несносный удел,
Иль с жизнию арфой златой примирится.
Вглядываясь в этот перевод, постигаешь ещё одно свойство перевода лермонтовского, до того тебе закрытое, - это удивительная современность его звучания. Вернее, некое возвышение над мелкими приметами времени, некая «всевременность», присущая лишь лучшим образцам поэзии, благодаря которой они сегодня так же свежи, как и вчера, как и сто лет назад. Иное у Гнедича. Весь строй его стихотворения, размер, интонация, самый словарь прочно связаны с началом прошлого века, с некими отживавшими уже и в те годы традициями классицизма, с одной стороны, и с грустной мечтательностью школы Жуковского.
И уже не Байрон, а Гнедич встает перед нами в этом стихотворении. Задумчивость сменила страстный порыв, сладкопевность – мужественную горечь, уныние – царственный гнев. Всё стало мельче: душе всего лишь грустно, она жаждет песни, хочет очароваться волшебством сердец, довольно она страдала, довольно терпела, устала… Всё весьма далеко от трагического взлета Байрона. И хоть у Гнедича есть финальная альтернатива, утерянная Лермонтовым, всё же это не приближает перевод к оригиналу.»
Вдохновлённый этой статьёй, я попробовал приблизить перевод к оригиналу:
Скопился чёрный мрак в душе моей!
Лишь арфы звук не вызывает ропот;
Пускай касанья нежных пальцев к ней
Рождают звук, ласкающий, как шёпот.
И если в сердце юные Надежды,
Сумеют эти звуки воскресить:
Тогда польются слёзы, чтоб, как прежде,
Мой мозг и мои мысли остудить.
Пусть будет напряжение глубоким,
Мне ноты радости на пользу не пойдут,
Я должен плакать, будь певец жестоким,
Иначе муки сердце разорвут;
Страданьями воспитано оно,
Пришлось в молчанье слишком долго жить;
Теперь ему одно из двух дано:
Погибнуть, иль под песни арфы жить.
Мне кажется, что мне удалось сделать то, что автор статьи считала невозможным.
To Time
Time! on whose arbitrary wing
The varying hours must flag or fly,
Whose tardy winter, fleeting spring,
But drag or drive us on to die---
Hail thou! who on my birth bestowed
Those boons to all that know thee known;
Yet better I sustain thy load,
For now I bear the weight alone.
I would not one fond heart should share
The bitter moments thou hast given;
And pardon thee---since thou couldst spare
All that I loved, to peace or Heaven.
To them be joy or rest---on me
Thy future ills shall press in vain;
I nothing owe but years to thee,
A debt already paid in pain.
Yet even that pain was some relief;
It felt, but still forgot thy power:
The active agony of grief
Retards, but never counts the hour.
In joy I've sighed to think thy flight
Would soon subside from swift to slow;
Thy cloud could overcast the light,
But could not add a night to Woe;
For then, however drear and dark,
My soul was suited to thy sky;
One star alone shot forth a spark
To prove thee---not Eternity.
That beam hath sunk---and now thou art
A blank---a thing to count and curse
Through each dull tedious trifling part,
Which all regret, yet all rehearse.
One scene even thou canst not deform---
The limit of thy sloth or speed
When future wanderers bear the storm
Which we shall sleep too sound to heed.
And I can smile to think how weak
Thine efforts shortly shall be shown,
When all the vengeance thou canst wreak
Must fall upon---a nameless stone.
Байрон
О, время! На крыле незримом
Уносишь ты, отмерив, час;
Мгновенно вёсны, медля зимы,
В объятья смерти гонишь нас.
Привет тебе! Твой груз со всеми,
Терпел с рожденья - до седин;
Сегодня знаю - легче бремя,
Когда несёшь его один.
Пусть сердце, с детва, мне родное,
Не делит горестей со мной,
Прощу за то, что творя злое,
Ему
