Ты, вероятно, спросишь: какого лешего?
А я отвечу пафосно: было нужно.
Ну, в общем, кажется, звали его Иешуа,
Мы пили красное поздней ночью из чайных кружек.
Он как-то очень свежо рассуждал о политике
Твердил все: нужна, мол, любовь и не надо власти.
И вдруг сказал: "Не сочти меня нытиком,
Но я устал, понимаешь, устал ужасно.
Стигматы ноют от любых перемен погоды,
И эти ветки терновые к черту изгрызли лоб.
Или вот знаешь: летом полезешь в воду,
И по привычке опять по воде — шлеп-шлеп...
Ну что такое, ей-богу, разнылся сдуру.
Что ж я несу какою-то ерунду?!
... Я просто... не понимаю, за что я умер?
За то, чтобы яйца красили раз в году?
О чем я там, на горе, битый день долдонил?
А что там – без толку, голос вот только сорвал.
Я, знаешь ли, чертов сеятель — вышел в поле,
Да не заметил сослепу — там асфальт.
И видишь ведь, ничего не спас, не исправил,
А просто так, как дурак, повисел на кресте.
Какой, скажи, сумасшедший мне врач поставил
Неизлечимо-смертельный диагноз — любить людей?"
Он сел, обхватив по-детски руками колени,
И я его гладила по спутанным волосам.
Мой сероглазый мальчик, не первый ты, не последний,
Кто так вот, на тернии грудью, вдруг понял сам,
Что не спросил, на крест взбираясь: а надо ли?
(У сероглазых мальчиков, видимо, это в крови).
... А город спит, обернувшись ночной прохладою,
И ты один — по колено в своей любви.
|
Эмоциональный окрас и некий налёт жертвенности напоминает цветаевские стихи. Автор относится к Ешу не как к сыну господню, а как к реальному человеку, коим он и являлся. "...я его гладила по спутанным волосам..." - так может сказать только любящая женщина. Мать или возлюбленная, но не православная христианка, коей автор вряд ли является.
Привлекает виртуозная техника стихосложения. Работа с рифмами, размером, заполнение пустот словами, не несущими смысловой нагрузки и при этом не воспринимающиеся читателем как лишние, восхищает.
Странно, что г-жа Беляева прекратила писать стихи.
А проблемы, затронутые в стихотворении, общечеловеческие, и выходят далеко за рамки христианства.