. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …Говорят, что осенью — Ле́та впадает в Припять, там открыт сельмаг, предлагая поесть и выпить, и торгуют в нём — не жиды, ни хохлы, не йети, не кацапы, не зомби, а светловолосые дети: у девчонки — самые длинные в мире пальцы, у мальчишки — самые крепкие в мире яйцы, вместо сдачи, они повторяют одну и ту же фразу: «Смерти — нет, смерти — нет, наша мама ушла на базу...» (Александр Кабанов. 2011 год) 25 октября — день Иерусалимской иконы Божией Матери
со смертью на «ты»
Нянчила Сына Дева, слушала сердце Его… Счастьем лицо осия́нно, — утешалось Дитя. Пели Ангелы с Неба и освещали Чело пророчеством Иоанна, жребий Его святя. Это надзор негласный — Свыше ведётся Отсчёт. Жуткая Domina Mortem щупает Деве пульс, и, разъяснив неясность, Распятие Ей суёт, – начертанного не портит, но тормошит: не снюсь… Дева в ознобе стонет, бросает в неё башмак, ломает ей с хрустом пальцы, в исступленье кричит: «Это же Чадо, бонна! Ведь Он не грешил никак! Скажи, что ошиблись старцы?! Не затеняй лучи! Ты ж Его не рожала! Ты не смотрела Ему в очи Его бездонные, в коих всей Жизни суть! Ба́ста стращать оскалом! Судьбины я не приму нюхать твоё зловоние... Хватит волынить смуть!» Mortem Ей не перечит, зловеще осклаблен рот: "Ну вот какого лешего «ты́кает» ей Она?! Рассказать об увечьях?" – Mortem пасма́ми трясёт: сдюжит ли эта неженка? знала б какая цена… Время — Anno Domini… событиям за́дан Ход. У Mortem пусты глазницы, со́гнута вкривь спина, речь — снежными комьями: "Не ждать ей поблажек, квот! Пусть миррой теперь слезится Богоматерь — одна!"
* Domina Mortem (лат.) — Госпожа Смерть
Послесловие:
Иерусалимская икона Божией Матери— это один из древнейших образов, созданный, по преданию, евангелистом Лукой в Гефсимании в 15-й год после Вознесения Господня (или в 48-й год Anno Domini— от Рождества Христова). Икона писана по типу Одигитрия (Путеводительница). Образ прославился чудесной помощью при обороне Константинополя от нападения скифов, когда её присутствие во Влахернском храме укрепило защитников города. Один из списков иконы был перенесён из Иерусалима в храм Святой Софии в Константинополе и там находился с XII по XV век. От него в V веке Великая христианская святая Мария Египетская, житие которой вошло в Минологий (Четьи-Минеи) Симеона Метафраста, слышала голос Богородицы. На Русь список этой святыни был принесён князем Владимиром после крещения, став одной из первых чудотворных икон в русской православной традиции. После Отечественной войны 1812 года древний Иерусалимский образ Богоматери исчез, след её затерялся, — куда, почему и кем похищен не известно по сей день. В настоящее время один из почитаемых отечественным Православием списков Иерусалимской иконы находится в Успенском соборе Московского Кремля, выполнен он одним из царских мастеров, предположительно, Кириллом Улановым в конце XVII — начале XVIII века.
* **
...где ещё теплится книга – имени автора без, скачет идальго в индиго, с лезвием наперерез, где, от беды холодея, ртом лошадиным дрожа, редкая, как орхидея, к нам возвратилась душа. Чем её промысел светел? Жабрами наоборот? Мне Дон Кихот не ответил: умер, и дальше живёт. Курит мои сигареты и отсылает дары: в девичью память дискеты, в пьяное сердце игры. Вспыхнет зрачок птицелова: ветки, заборы, мосты... И возвращается Слово на плавниках высоты! И у ворот скотобазы вновь обрастает паршой ослик затасканной фразы: «Больше не стой над душой». Больше не трогай задвижки и не впускай никого, худенький ослик из книжки, ждущий прихода Его... (Александр Кабанов) https://vkvideo.ru/video191783586_456239207 SunoAI — Внутри (на стихи Игоря Бирюкова) Иосиф Бродский. Anno Domini Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках — толчея и озорство.
Весёлый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца. Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене он позволяет изменять. О чём
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
…Веселье в зале умеряет пыл, но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племён стеклянными глазами
взирают в даль, лишённую врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарём
выскальзывают в сад. И на стене
орёл имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырём… И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня — мой сын и Цинтия. И мы, мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Отечество… чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы, нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье — сплетней,
фигурой умолчанья об отце…
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит, и вижу — Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжёт огонь, чтоб различить врага. Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь. (1968 год)
