Сквернословие моего сердца
провожает уходящее счастье вдаль.
Я не знаю их рваные лица,
что блестят, словно едкая таль.
Я не знаю, коей зимой
Всевышний обнимет меня.
Мне закрыта дорога домой —
не впустили даже в сеня.
Семья научила страдать
под панк-рок и плач медных труб.
Я привык к такой жизни, видать, —
живой, не упокоенный труп.
Безопасности нет в иллюзии
на высоте кремлёвского Олимпа.
Я подвёл свою жизнь к конклюзии,
но без яркого, фонящего нимба.
В суматохе этих мыслей и слов
не сыграть мне американского блюза,
не найти мне покоя без дураков —
спина сломается от тяжкого груза |
