Когда простоишь сто тысяч часов на заплеванной остановке,
Где в углу уже устроились на ночь бомжи лиловые,
Где табачный дым выедает глаза и легкие,
И клены американские изгибают в недоумении веток брови,
Жизнь становится яснее некуда, даже, как будто,
Проще пресловутого апельсина, и кто-то,
Быть может, считает, что жизнь - это чудо.
А как по мне - жизнь походит на кофейную тапиоку.
Жизнь блуждает везде. И сидит обнаглевшим котом
В стариками пропахшем троллейбусе или трамвае.
Жизнь висит на дверях помутневшим от солнца листком,
Где написано, что водитель в двадцатикратном размере зайцев карает.
Жизнь проста в понимании; впрочем, нужно ли ее понимать?
Мрачный многоэтажек массив неприветлив и пуст
Каждый дом. И мне давит на плечи из бетона плита.
А на крыше вырос сирени куст.
На земле тех кустов больше, чем фурункулов звезд,
На прыщавой спине распростертого неба.
Ну а мне по душе больше жить, словно клест.
Ведь - чем выше - вкуснее ядра в шишках столетнего кедра.
Значит, взяв за руку Икара, вместе с ним полечу на крышу,
Чтоб сорвать сирень тебе с самой верхушки мира.
Ты прости, дорогая, у меня опять ничего не вышло.
Пусть споют обо мне флейта пана и Аполлоновна лира.
Та сирень слишком близко к солнцу, и я сжег себе кисть до кости
И упал в пустоту, чтоб никто никогда не узнал,
Что сирень больше там никогда не будет расти,
Что сирень эту все-таки я для тебя сорвал.
|
