В безмятежность небесную залит лазоревый цвет.
И вливается в многотональность весны акапелла
самолёт, прочертивший прерывистый тающий след,
словно детской рукой по асфальту дворовому мелом.
Солнце плавленым золотом льётся на крест приходской,
причастив золочёной просвирой творения Бога.
Но, крадёт из сердец невидимка крылатый покой,
подселяя в сознания, души людские тревогу...
Рыжий конь высекает копытом искру артобстрелов,
смотрят в небо воронки-нарывы голодными ртами.
И сгорают в чистилище огненном ротами целыми,
в честь амбиций безумных ферзей пешки чёрные, белые
на погостах, оглохших от плача, уснув под крестами.
Мясорубка войны мелет в мёртвую массу людей,
тех, кто вытащил свой невезучий в забвение жребий.
С тех, кто гонит на бойню, не спросят на божьем суде.
В храмах вымолят лакшери – апартаменты на небе.
Стали привычными долгие ночи без сна...
Небо – открытая рана... тяжёлая, рваная...
Линии жизни рвёт клятая сука – война...
чёрная ведьма... иссохшая в горе вдова...
с тонким расчётом безжалостным...странная... странная...
Мы – разменные пешки, которым не выйти в ферзи.
Чернь, которой Юпитеры в строгих костюмах не ровня.
Тонет, глотку порвав, Русь в проклятьях, крови и грязи,
а «костюмы» торгуют с убийцами чёрною кровью.
Что ни год прирастает владельцев элитных авто.
И немыслима роскошь витрин под неоновым заревом.
Если все – значит, все. А никто – означает никто.
Без поправки на касты. Без скидок для неприкасаемых.
Хоть молитвы во благо творящими храмы полны.
Пожирает забитую Русь под церковные звоны
тот гомункул, что вырос под кожей убитой страны,
племя трупных червей, объявивших народ вне закона.
Брызжет из сводок слезами и кровью весна,
в толпы людские вливаясь культями да шрамами...
Дарит война чёрный мрамор, кресты, ордена
и на погостах гарантию вечного сна
несправедливая и нелогичная... странная... странная... |
