Отдельно: позы примитива,
отдельно — фраза бытия;
всё неподдельное — красиво,
и – где-то ты, а где-то я.
Скучнеет памятник из бронзы,
зонтом от скуки заслоняясь,
приземисто шныряют бонзы,
перекаблучивая грязь.
Томится в отблеске фонтана
здесь разнополая толпа.
Придворный домик жмётся странно
к бордюру, где торчит труба.
Упруго катится коляска —
немытой шиной об асфальт,
и костенеет злость от лязга,
переиначивая альт.
Сидит подлец, склоняясь к богу,
за стыд колени приклонив;
дым сигаретный понемногу
в нём приглушил аперитив;
упали рядом две монеты,
щербатый рот благодарит —
в зрачках застывшие пометы,
и что-то, от чего саднит.
Вздыхает занавеской шумно
цветная ширма в яркий зал.
Спешит старушка, зло и юно,
в незавершившийся финал.
Сморкаются папаша с дочкой
в платок, завитый узелком.
У дамы раззуделась мочка,
я с этой дамой не знаком;
порочит запахом кареты
песцовый выдел на плече…
У стенки в рамах два портрета,
и автор в кепке и в плаще
(здесь, авторы, встречаясь взглядом,
досрочно ощутили связь).
Девчушка сценке очень рада —
собачка заскочила в грязь…
Я — уморительно прилежен,
подробен, вычурно речист;
возможно, я сегодня нежен,
побрит, причёсан, мерзко чист.
Я наблюдаю примитивы —
бессменный образ бытия;
душа бурлит от позитива,
от сигарет и пития.
И — ты спешишь, срывая угол,
и расплавляя сектора,
ты невозможна и упруга…
Я ощущаю, что пора...
Пора?
Пора! —
художник в дрёме,
подлец на курках задремал,
застыл нахал в дверном проёме,
который рупь за вход взимал.
А ты летишь, сбивая крыши,
сметая вывихи примет! —
толпа зевак неровно дышит
и бьётся лбами на "предмет..."
Застыло солнце в ожиданье
несмелых помыслов моих.
И, как бы мыслям в назиданье,
Поздеев с зонтиком затих...
Клонился день. Листок тетрадки —
стишком — небрежно заполнял.
Ты засыпала. Было сладко.
Мир изумлением сиял.
С утра простились. Мимоходом
уткнулись в прежний примитив.
И только лист на дне комода
хранит мой частный позитив.
|
