Наши письма начались, как внезапный летний дождь, который не спрашивает разрешения. Длинные, философские, ироничные, с запятыми, рассыпанными крошками после ночного пиршества и бессонницы. Он писал так, каждое слово несло дыхание горного ветра, а я пыталась догнать этот ветер, запыхавшись, с рвущимся на ходу слогом. Его выражения были сильными и убедительными, превращая мысль в образ, а образ в чувство.
Я не верил, что ты найдёшься,
И взбирался опять на горы.
Посылал им свои укоры,
И ответило эхо:
«Придёшь ты!»
Он был настоящим поэтом. Ярким, как спичка, которую поджигаешь в темноте, чтобы увидеть знакомое лицо. Его строки стали точным выстрелом в сердце и одновременно нежным поцелуем в висок. А мои строки отскакивали, как рикошет по соседним стенам, но тоже оставляли след. Я была обычной графоманкой. С простым желанием выразить всё, что было на душе и в мыслях. Бывало я отправляла заметки о том, как аромат моего кофейного утра растекается по комнате после неспокойной ночи. Он откликался поэмами, порой дерзкими, порой ласковыми. Мы почти не обсуждали погоду или политику. Между нами витала горечь, жажда, боязнь быть понятыми и ещё больший страх быть прочитанными слишком точно. Он называл мои тексты «пульсирующими», но я смеялась, потому что знала, что они сбивчивы, наивны и пульсировали скорее от моей паники перед пустым листом. Но он видел в них что-то. Может, тот самый незашитый стежок, в который просачивается свет. Я не умела писать красиво или до конца честно. Зато он умел делать честность красивой.
Мои стихи — история всей жизни,
Из эпизодов, случаев и снов.
Из страстного стремления к отчизне,
Из жажды воли, бегства от оков.
Часто я добавляла к письмам спонтанные рисунки. Лёгкие наброски ручкой на полях, например, чашка с паром, ваза с цветами на подоконнике, солнечный луч, пробегающий по полу. Или тела, линии, намёки, которые не нуждались в пояснении. Я оставляла на бумаге следы сладких духов, чтобы он мог почувствовать меня, даже если между нами были километры и хребты Тянь-Шаня. Письма пахли мной и тонким шлейфом мечты, растекавшейся по страницам разводами чернильной синевы. Он открывался рассказами и маршрутами: где был, кого встретил, о том, что спал в горах и как искал себя в чужих городах, в чужих взглядах. Его письма представляли собой дневники странствий, без карт и координат, только ощущения и поиск себя. Я вчитывалась и чувствовала, как он растворяется в словах, и вскоре снова собирается в поэзии.
Я взбивал облака в перину,
По цепочке гуляло солнце.
Я стихами писал картину,
Залепивши смолой оконце.
Как-то он прислал мне стихотворение, в котором было моё имя, но не было ни одной буквы из него. Перечитывала его сто раз, пытаясь понять, как же можно быть так близко и так далеко одновременно. Мы жили в разных городах, но мы встречались в письмах друг друга. Я рисовала его в воображении. Не только лицо, а движение, как он идёт по улице, как держит ручку, как смотрит на мир, который нужно расшифровать. В письмах он был живее, чем многие рядом. Мы были молоды и голодны до смысла, прикосновений, признаний. Писала ему, как ощущаю себя в своём теле, как оно откликается на музыку, танец или волнение. А его слова касались души, заставляя внутренний мир распахнуться. Временами ловила себя на том, что жду его послания, как ждут поцелуя, не ради содержания, а ради того, чтобы снова почувствовать себя желанной. Не как женщина, а как мысль, образ, запах, который он не сможет забыть. То была осознанная нежность, разлитая по страницам. Между строк я улавливала тянущую грусть, но в этой хрупкой близости и безащитности расцветала тихая надежда.
А потом он приехал. Без предупреждения. Просто появился с рюкзаком, в котором лежала, к моему удивлению, тетрадь. Большая, объёмная, с мягкой обложкой, уже немного потрёпанной по краям. Протянул её мне, не говоря ни слова, и я почувствовала, как внутри что-то изменилось. Мои неукротимые тексты и попытки догнать ветер вдруг получили ответ. Плотный, рукописный, пахнущий чернилами и дорогами.
И, краски разбудив души,
Ты с ними слилась воедино.
Твоя душа с моей отныне,
Нашли себя в ночной тиши.
Тетрадь была исписана стихами. Многие обо мне. Или о том, кем я могла бы быть в его глазах. О его мечтах, в которых я была то голосом, то тенью, то привкусом кофе на рассвете. Я читала и не могла понять — это я? Или это он, придумавший меня такой, какой я никогда не была, но всегда хотела стать? Свободной и смелой.
Мы были разными, и всё же странно согласованными. Совпадали в желаниях, в паузах, во взглядах, в умении молчать без неловкости. Это было не про страсть. Мы росли духовно в одной реальности, не мешая друг другу, как два дерева, чьи корни переплелись под землёй, а кроны свободны. Он опережал в росте и развитии на несколько жизней. И всё же, несмотря на эту разницу в опыте, глубине и прожитом, он не смотрел сверху. Он смотрел вглубь, где не слова, а тишина говорит за человека.
Как устанут от ласки тела,
Упадут на тугие подушки.
Как устало сомкнутся глаза,
У моей белокурой подружки…
И как радостный — радостный вздох
Всколыхнет тишину — любовь…
Та встреча многое изменила. Я начала писать по-другому, не лучше, но честнее. Словно он своей тетрадью дал мне разрешение быть собой, со всеми сбивками, с рвущимся слогом, с неуверенностью, которая теперь казалась не недостатком, а стилем. В его взгляде мои тексты не нуждались в оправдании, и это дало мне приятную дерзость писать ради правды, даже если она дрожит, путается и сбивается на полуслове. Духовно он обернулся для меня не учителем, а соучастником. Мы не говорили о высоком, однако в его молчании было больше смысла, чем во всех философских размышлениях. Он молчал так убедительно, что Достоевский позавидовал бы.
Мы не стали парой, но стали чем-то более редким — откровением друг для друга. Мы выбрали разные пути. Он ушёл в новые странствия и оставил мне возможность быть собой, даже без него. А я задержалась в своём городе, с растущими растениями и растущими текстами. И всё-таки связь между нами сохранилась. Противоречивая, как электричество в старых проводах, которые никто не чинит, но они всё ещё способны светиться. Наверное, такая связь бывает только у творческих людей с непримиримыми к шаблонам взглядами. Или у родственных душ, когда есть ощущение вечной близости. Или у двух психов, которые однажды решили, что письма и стихи — это тоже форма любви. Не романтическая, не бытовая, не сюжетная, а та, что живёт между строк. В паузах. В незашитом стежке.
Отлично!