машины выдернул Илью из ступора, и он, действуя скорее по привычке, чем подчиняясь разуму, вывернул на проспект; машина, иссиня-черное сосредоточение сотен лошадиных сил, влилась в шумный и равнодушный поток.
— Ирина Сергеевна, — спросил свою длинноногую светловолосую секретаршу Илья.— Как думаешь, какое женское имя может скрываться под прозвищем Нитка?
— Нитка? — переспросила она недоуменно и сосредоточенно наморщила гладкий лобик.
— Ну... может быть, Нина, или, допустим, Татьяна... Но вполне может быть, что прозвище родилось и от фамилии. Например, Ниткина или еще как... А вам, Илья Петрович, зачем это?
— Ладно, Ирина, ступай.
Илья махнул рукой и включил компьютер.
— Да, кстати, — остановил он её на пороге, — созвонись с каким-нибудь приличным борделем и забронируй девочку часов на восемь вечера.
— А я вас уже не устраиваю как девочка, Илья Петрович?
Лицо секретарши побелело от обиды и ревности.
— Вы свободны, Ирина Сергеевна. Ваша настойчивость становится утомительна.
Секретарша резко повернулась и метнулась к двери. Если Мухин переходил с подчиненным на холодное, вежливое «вы», обычно уже к вечеру в штате фирмы открывалось одно вакантное место.
Высокая дубовая дверь кабинета чуть слышно закрылась, и Мухин, откинувшись в кресле, удовлетворенно проговорил, ослабляя узел галстука:
— Нина. Непременно Нина. И никак иначе!
На Цветном бульваре, что напротив известного цирка, в ряд выстроились старинные особнячки. До семнадцатого года во многих из них располагались дома терпимости; они и сейчас располагались там же, правда, скрываясь под солидными вывесками с мудреными звучными названиями.
Клиентура у них была также очень серьезная — солидные банкиры, предприниматели, известные политики.
Колокольчик звякнул, и на пороге роскошно обставленного холла появилась молодая, профессионально улыбающаяся женщина.
— Добрый вечер, господин Мухин.
Её поставленный голос звучал очень убедительно и доверительно.
— Я рада, что вы решили посетить наше заведение и...
— Решил и тут же передумал, — прервал её Илья и, положив на край журнального столика, пару купюр зелено-серого цвета, прошел мимо опешившей красавицы к двери.
Домой он вернулся уже ближе к ночи, прошел, улыбаясь, мимо бдительно-бодрствующей консьержки и, позабыв про лифт, поднялся к себе на четвертый этаж пешком.
Мария Эммануиловна, проводив взглядом его угловатую фигуру, поспешила к себе под лестницу: подобные изменения в поведении жильцов она имела привычку заносить в свою книжечку — так, на всякий случай, по привычке.
Утро и весь последующий день Мухин провел в поисках Нины. Его машину можно было видеть вблизи всех мусорных баков Юго-Западного района. А ближе к вечеру он поехал на площадь трех вокзалов, где, как он узнал, иногда раздают горячую бесплатную пищу для бродяг и беспризорных детей.
Нину он узнал сразу же, как только увидел ее на гранитных ступенях Ярославского вокзала в окружении десятка таких же, как и она, бродяг — грязных и оборванных людей, с жадностью хлебавших что-то из одноразовых пластиковых тарелок. Легкий снежок, бесшумно сыпавшийся откуда-то сверху, сглаживал всю нелепость её одеяния: рваную мужскую куртку на гусином пере, именуемую иногда пуховиком, туго подпоясанную кожаным солдатским ремнем, и немыслимого вида фиолетовый берет с огромной, сияющей фальшивым блеском брошью.
Илья подошел к ней и молча, крепко взяв за руку чуть выше локтя, повел вниз по ступеням к своей машине.
— Ты что, козел, себе позволяешь? — нарочито громко закричала Нина. — Я тебе что, блядь, подзаборная, что ты вот так запросто можешь меня хватать?
От здания вокзала к ним солидно и неспешно направился лейтенант милиции, собирающий с сомнительных вокзальных завсегдатаев — проституток, торгашей и мелких воришек — небольшую, но постоянную и верную мзду. Но, оценив профессиональным взглядом дорогой и изысканный гардероб Мухина, резко развернулся и поспешил скрыться от греха подальше за колоннадой вокзала.
Даже сквозь рукав пуховика Мухин чувствовал, что женщину бьет сильная дрожь.
«Наверное, она основательно продрогла?» — умиленно подумал он и постарался поскорее усадить её в теплый салон своей машины.
Но не успели они отъехать от вокзала, как сразу запотели все стекла, и Илья, даже особо не принюхиваясь, понял, что Нина дрожит не столько от холода, сколько от опьянения, а что ещё более вероятно — от самого обыкновенного и банального похмелья.
— Ничего, Ниночка, — шептал ей Илья по дороге домой, поглядывая на нее в зеркало. — Ты потерпи. Скоро приедем домой, уж там-то я тебя вылечу, вот увидишь, вылечу.
Услужливая Мария Эммануиловна помогла Илье довести до лифта разоспавшуюся в тепле машины Нину и даже на полном серьезе пожелала им спокойной ночи.
В квартире Мухин первым делом набрал полную ванну воды, от души плеснув туда пены, и, заботливо раздев слабо сопротивляющуюся женщину, усадил Нину в это горячее, пахнущее хвоей и апельсином пенное облако. Надев на ладонь рукавицу из мочалки, он тщательно вымыл её столь родное и столь незнакомое тело. Когда струи душа обмыли с Нины последние остатки мыла, оказалось, что она совсем ещё молодая женщина, практически девушка, с высокой шеей, маленькими розовыми ушками и слегка тяжеловатой для её точеной фигурки грудью.
Илья перенес её, покорно и доверчиво обнявшую его за шею, на кровать и с огромным сожалением накрыл тонкой шелковой простыней темно-синего цвета. Но и под шелком он видел каждый изгиб её тела, упругий впалый живот с раковинкой пупка и тонкие длинные руки, бессильно брошенные вдоль тела.
Всю ночь Мухин просидел над спящей Ниной. При свете уличного фонаря, чьи неверные блекло-желтые блики слегка освещали спящую женщину, Илья находил в ней, в её лице и теле, вообще во всём облике, всё новые и новые черты, столь милые и дорогие для себя. Скорее всего, даже если бы Нина и не обладала таковыми, Илья, несомненно и, что самое главное, без сожаления их бы себе вообразил.
Под утро, выпив пару чашек крепкого кофе и приняв холодный душ, он, долго подбирая слова, написал ей записку, которую перед выходом из дома положил на соседнюю с её прелестной головкой нетронутую и несмятую подушку.
«ДОРОГАЯ НИНА, К СОЖАЛЕНИЮ, МНЕ НЕОБХОДИМО НЕНАДОЛГО ПОКИНУТЬ ТЕБЯ. ВЕРНУСЬ ЧАСАМ К ПЯТИ. ОЧЕНЬ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ И НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО МЕНЯ ДОЖДЕШЬСЯ. В ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЕСТЬ ВСЁ, ЧТО ТЫ ПОЖЕЛАЕШЬ. КАК ВЕРНУСЬ, ПОЕДЕМ ПО МАГАЗИНАМ — ТАКАЯ ЖЕНЩИНА, КАК ТЫ, ДОЛЖНА КРАСИВО ОДЕВАТЬСЯ! ЦЕЛУЮ — ИЛЬЯ».
— Ты меня, конечно, извини, но ты, Илья, дурак. — Генеральный директор, партнер и старый товарищ Мухина, седой и уже в годах мужик, в возмущении плюхнулся задницей на стол, чего никогда себе до этого не позволял. — Ты взрослый и умный мужик, привел к себе в дом какую-то неизвестную тебе женщину, бомжиху, скорее всего воровку и дешевую блядь. Да не обижайся ты. Я тебя знаю уже не первый год, но глупости подобной не ожидал. Что говоришь? Молчишь? Ну, вот то-то.
Илья молча поднялся, подошел к окну. Где-то там, далеко отсюда, за многие километры улиц и переулков, запорошенных мелким снегом, на противоположном конце столицы, в его пустой и безлико-роскошной квартире, наверно, так же стоя у окна, ждет его и только его лучшая на земле женщина — Нина.
— Ты знаешь, Вениамин Савельевич, — Мухин обернулся к партнеру, — если бы не твой возраст, я, наверное, сейчас бы тебя ударил, не глядя на твою должность и авторитет в нашем бизнесе. Может быть, я и в самом деле дурак, но уж лучше быть дураком от любви, чем всю свою жизнь ходить в умниках, а дома по вечерам волком выть от одиночества или же спать с кем ни попадя. Вот мы с тобой знакомы столько лет, мы, можно сказать, друзья, а спроси меня сейчас: «Илья, а был ли ты хоть раз по-настоящему счастлив?» — и я боюсь, что мне нечего будет тебе сказать.
Удачи в бизнесе здесь совершенно ни при чем, это другое. Одно знаю наверняка: прикажи она — и я забуду про всё, чем мы с тобой занимались столько лет. Про бизнес наш удачливый, про западных партнеров, про налоговую, про стрелки с братками, про милицейскую крышу — да мало ли ещё про что... И так же точно я уверен: помани она меня своим пальчиком — и я брошу, брошу без сожаления всё, что у меня есть: квартиру, машину, дачу... Да что я говорю о каких-то мелочах? Я жизнь свою к ногам её брошу... А ты говоришь — блядь дешевая. Я не знаю, как такое могло случиться со мной, откровенно говоря, человеком далеко не добреньким, но одной её случайной мимолетной улыбки хватило, чтобы всё то, что наслоилось, приросло ко мне с годами, стало второй, непробиваемой кожей, враз осыпалось, отшелушилось — и вот он я, стою перед тобой честный, словно на исповеди... Разве что не плачу от умиления...
В кабинете повисла густая, тягучая тишина. Илья, всё так же восторженно улыбаясь, подошел к окну и закурил, а гендиректор, товарищ Мухина и непосредственный его начальник, смотрел на Илью с видимым сожалением, хотя явно ощущал, что где-то в глубине души копошилось нечто странное, мягкое и теплое — быть может, обыкновенная белая зависть. Зависть человеку, сумевшему найти свою настоящую любовь, пусть даже и такую.
— Ладно, Илья, — нарушил он затянувшееся молчание. — Отдохни недельку, со своей Ниной разберись до конца, и к следующему понедельнику, я думаю, ты уже будешь более трезво оценивать и свою избранницу, и всё, что касается её появления в твоей жизни. Иди, в самом деле, расслабься. Сейчас от тебя один чёрт, пользы никакой. Дурак влюбленный!
Некоторое время Илья стоял перед своей дверью в сомнении — как ему надлежит поступить: позвонить или открыть своим ключом? Звонок прозвучал за обитой кожей металлической дверью неуверенно и глухо. Рука дрожала, и хитроумно выточенный ключ с десятком различных бороздок упорно не желал входить в замочную скважину.
Никого.
Темно-багровая роза на длинном шипастом стебле, в жемчужных слезинках растаявших снежинок, бесшумно упала на давно остывшую постель. Нины нет. Она ушла. И он опять один.
— Илья Петрович! — зачастила появившаяся в дверях бдительная стража подъезда.
— Ваша знакомая ушла в девять часов утра и села на тридцать восьмой автобус, следующий до Востряковского кладбища.
Она гордо смотрела в лицо Мухину с твердой уверенностью, что именно так и должна поступать настоящая консьержка.
— Мария Эммануиловна, — Илье очень хотелось заехать кулаком в это серое гнусное существо, вечно подглядывающее и подслушивающее за жильцами подъезда, в её крысиную физию с длинным, шевелящимся при разговоре носом и крошечными, не моргающими глазами. — Скажите-ка мне на милость, как вы сумели увидеть, что моя, по вашему выражению, знакомая села именно в этот автобус? Из нашего подъезда, насколько мне известно, автобусная остановка не видна — она за углом. Вы что, следили за ней? Или это тоже входит в ваши обязанности?
Мухин побелел и пошёл на активистку:
— Крыса! Удавить тебя мало! Вон из моего дома!
Консьержка попятилась, невольно перекрестилась и, часто перебирая кривоватыми ногами в домашних тапочках с помпончиками, бегом ринулась вниз, в свою спасительную нору под лестницей.
— Вот и делай людям добро..., — прошептала она, немного успокоившись и придя
