Сегодня 1-й четвертьфинал конкурса «Любовь нечаянно нагрянет».
Тема: Любовь нечаянно нагрянет.
Что-нибудь любовное, романтическое. Можно эротику, но не порнографию.
Рассказы можно и старые.
Объём:
Верхний предел – 20000 знаков с пробелами
Нижний предел – 5000 знаков без пробела
Оценивать поединки может любой автор Фабулы, независимо писатель он или поэт. То есть любой автор Фабулы, независимо от того, участвует он в конкурсах или нет, может проголосовать за понравившийся рассказ. И его мнение будет учтено.
Не имеют право голосовать:
1) Гости
2) Анонимы
3) Клоны
Оценивать рассказы следует, примерно, по таким критериям.
Содержание: соответствие, сюжет, интрига, концовка. Не обращая внимания на буквы, словно вы смотрите фильм.
Повествование: стиль, герои, эмоции. То есть, то, что зависит от автора.
Каждый голосующий имеет права каждому автору поставить 0, 1 или 2 балла, по принципу:
0 баллов – рассказ не очень;
1 балл – нормальный рассказ;
2 балла – рассказ хороший.
То есть, все возможные оценки: 2:2, 2:1, 1:2, 2:0, 0:2 1:1, 1:0, 0:1, 0:0.
Не забудьте указать в пользу какого рассказа.
За победу в поединке даётся 2 очка, за ничью – 1 очко, за проигрыш – 0 очков.
ГОЛОСОВАТЬ В СВОИХ ПОЕДИНКАХ, КОММЕНТИРОВАТЬ СВОИ ПОЕДИНКИ ДО ОБЪЯВЛЕНИЯ РЕЗУЛЬТАТА – НЕЛЬЗЯ!!!
ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ЭТО УСЛОВИЕ!!!
Итак, в этом поединке встречаются рассказы «Бобыль» и «Гранат».
Бобыль
Дмитрий Христофорович очень высокий, а потому немного сутуловатый старик, до странности похожий на Всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина. Точно такой растительностью на лице и кругленьких очечках. В деревне он появился лет десять назад. Поначалу писал еще какие-то этюды и даже окрестные живописные виды, но потом забросил живопись и теперь наслаждался ничегонеделанием под крылом вдовы Лукьянишны, чей домишко в самом начале улицы.
Но прошлой осенью что-то изменилось. Виной ли тому, вернувшееся тепло последним отголоском лета в середине октября, толи ставшее уже необычным после многолетнего перерыва, появление на улицах деревни Христофорыча с мольбертом.
Он быстро шагал по деревенской улице, вдруг останавливался, устанавливал свой мольберт и начинал быстро-быстро делать зарисовки: хат, деревьев с голыми ветвями, луж на дороге, сидящих на завалинке греющихся под осенним солнцем старичков. Потом также быстро сворачивал свое «хозяйство», снова быстро топал своими длинными ногами дальше, до следующей внезапной остановки.
А еще прошел слух, что он пишет портреты всех желающих и, дескать, тем, кто ему позирует, за час платит аж триста рублей. Слух этот распространяла жена Матвея Ивановича, Пелагея Никифоровна, а желающих водила показывать, разумеется, в отсутствии мужа, «портрет» Матвея, написанный академиком живописи, и теперь в рамке висящий на стене на самом видном месте.
Когда Матвею доложили о действиях его супруги, было очень похоже, что они шибко поссорились и Пелагея «прикусила язык». Но было поздно…
Когда Христофорыч в очередной раз вышел на этюды, Матвей подошел, поздоровался. В ответ услышал неопределенное мычание, поскольку в зубах у Христофорыча в это время была кисточка. Наконец, кисточка ушла в руку и он обернулся.
- Матвей, до меня дошли слухи… через Наталью…
- Дмитрий, я уже Палашке хвоста накрутил.
- А ты знаешь, я в долгу у тебя.
- За шо?
- За то, что ты меня разбудил. У меня снова появилось желание творить. Благодаря твоему визиту. Как-то так. И то, что селяне болтают, в этом я вижу большой смысл. Так что не в службу, а в дружбу… по своему разумению составь-ка мне список тех, кто желал бы позировать мне. Захотелось мне вдруг создать галерею местных старичков. Но больше двухсот рублей за сеанс не дам. Предупреди.
- А потом что, отправишь эти портреты на выставку в столицу?
- Ошибаешься мой дорогой друг, галерея эта будет висеть в сельсовете, вместе с живописными видами деревни, которую, чует мое сердце, в ближайшем будущем ждут большие перемены к лучшему.
- Вот ни хрена себе… деревенская картинная галерея!
- Да вот еще что… в деревне есть столяр хороший?
- А как же. Трофим Васильевич у нас и столяр и плотник. Почитай все рамы оконные, наличники да двери, его рук дело. У него и мастерская с разными струментами имеется.
- Это который лысый? Так он наискосок от меня проживает. Я, пожалуй, сам к нему зайду, хочу заказывать у него подрамники и рамы для картин и портретов. Не хочу на стороне заказывать.
- Он все могет. И крышу да маковку для нашей часовенки ему можно тоже доверить – соображает.
- Ну, вот и отлично. А теперь извини, я продолжу творить… Да, твой портрет в цвете, тоже будет, а то у тебя только эскиз на скорую руку…
- Благодарю… от палки Палашкиной он меня спас тогда.
Матвей попрощался и пошел окрыленный еще одним заданием. А Христофорыч закончил свой очередной этюд и уже собирал свой «струмент», когда в конце улицы появился старик, которого прежде он не встречал. Христофорыч чуть не присел от радости. Вот этот типаж! Ну, прямо «Лесовик» из сказки, прям Дух Леса.
«Лесовик» оказался действительно весьма живописен. Росту среднего, широк в плечах, крепкого телосложения. По виду около семидесяти. Одет в старый ватник, лоснящийся до эффекта блестящей кожи, брезентовые штаны заправленные в «кирзачи». Под ватником вязаный, неопределенного цвета, местами заштопанный белыми нитками свитер. На голове ушанка с торчащими в стороны «ушами». За спиной вещмешок.
Но самое примечательное было лицо, обветренное и обожженное солнцем. Волосы совсем седые до плеч, борода веером по грудь, густая и тоже седая, но еще местами чернеющая. На лице крупный и рыхлый нос «картошкой», брови густые «домиком» вздернутые на лоб, между ними две волевые глубокие морщины, придающие носителю некоторый страдальческий вид, но глаза с сетью морщин в углах живые, веселые и чуть с прищуром.
«Лесовик» подошел, слегка отстранил Христофорыча от мольберта и стал почти вплотную рассматривать этюд. Ни тебе здрасте, ни…
- Вот тут, - длинный палец его ткнул в этюд, – тень надо бы погуще положить, а небо больше выбелить треба, все же осень
Христофорыч слегка оторопел и почему-то стал оправдываться как ученик
- Да, я хотел… вот только начал.
«Лесовик» повернулся к нему. Склонив к плечу голову, взглянул, снизу вверх на Христофорыча, хитро улыбнулся и протянул руку
- Николай. Про тебя все знаю, сороки натрещали. Пишем, значит? Ну-ну. Моя хибара вон там, самая последняя. Жду завтра к вечеру, погутарим. Самогон не пью, не приноси. А сейчас, я спешу, автолавка ждать не будет.
Христофорыч почти угадал. Николай Васильевич Кречет, полвека уже работал лесником, а потому в деревне его видели очень редко. Лесное хозяйство его было очень большим – пять километров, почти до села Будановки, в длину, да в ширину не менее четырех километров.
Через этот лес была только одна торная дорога на Будановку. Где-то в самой чаще леса у Николая Васильевича была еще заимка, где он и обитал с весны до первого снега, появляясь в Кречетах только пополнить запасы, да поправить грядки в огороде.
На следующий день, как только солнце стало клониться к закату, Христофорыч, так, на всякий случай захвативший с собой мольберт, без труда нашел «хибару Лесовика».
Дом оказался очень старый, слегка покосившийся, почерневший, крыша мхом пошла, а у трубы появилась ветка какого-то растения. Два оконца со ставнями, расписанными когда-то цветами, теперь же с сильно облупившейся краской. Участок, огороженный плетнем, давно не кошеный, заросший.
Николай что-то ладил под навесом за домом, стуча по небольшой наковальне молотком. Сегодня он был без ватника и свитера, волосы заправлены в «хвостик». В трениках с заплатами на коленях и в застиранной тельняшке. На плече, свободном от загара красовалась едва заметная наколка из двух парашютов. Заметив Христофорыча с мольбертом, ухмыльнулся, кивнул ему и, не отрываясь от работы, махнул рукой
- Иди в хату, я скоро…
Христофорычу пришлось чуть пригнуться, чтобы не стукнуться о притолоку. Электрической проводки не заметил, равно как и выключателя. Но под потолком висела и чуть горела керосиновая лампа «летучая мышь». Печь с плитой, на которой в чугунной большой сковороде что-то шкворчало. У окна два крепких табурета, стол без скатерти, на столе банки солений – капусты, огурцов, помидоров. Два граненых стакана и большая бутыль зеленого стекла. Напротив узкой кровати вся стена завешана рисунками. На них как бы прослеживалась жизнь одной особы женского пола – от девушки с длинными распущенными волосами в длинной белой рубашке, выходящей видимо из бани, до старушки в каком-то черном явно траурном одеянии. Рисунки были так себе, на уровне начинающего художника. Не было сомнения, что на рисунках была одна и та же женщина. Кого-то она напоминала, но Христофорыч никак не мог вспомнить, впрочем, он и не старался.
Но не это больше всего поразило Христофорыча. Над кроватью, почти под самым потолком висела длинная полка, на которой выстроились 200 томов «Всемирной литературы». Где-то уже ближе к сто шестидесятому тому, из книги торчала закладкой деревянная школьная линейка. Там же заметил несколько альбомов мировых художников и три-четыре учебника по живописи, по корешку одного узнал и свою книгу «Начальные уроки рисования»
На пороге появился Николай. Прибавил фитиль в лампе, стало светлее.
- Экономлю на электричестве. Так сказать, «назад к природе». Нуте-с, первое знакомство с моей берлогой ты уже произвел, переходим ко второй фазе. Кстати, я почему-то так и подумал, что ты придешь со своей треногой. Помню, как ты хищно глядел на мою физию. Что очень захотелось запечатлеть? Может быть чуть попозже. А пока на правах хозяина, приглашаю к столу. Спаивать не буду, обещаю, но… вот ты знавал Григория Макарыча?
- Да, встречались.
- Так вот в сём сосуде, - показал на бутыль - по его рецепту настойка на берёзовых бруньках. Медицинский спирт, родниковая вода и собственно бруньки. Выпьем за знакомство, Дмитрий… э…
- Просто Дмитрий.
- Отлично. Сейчас откроем банки. Ах, ты, едрена вошь, чуть не спалил закусь - С плиты снял сковороду и поставил на стол. Крышку открыл.
- Утка тушеная с яблоками и картошечкой по собственному рецепту. Сейчас плошки, вилки достанем и приступим.
Выпили, закусили огурцами с капустой.
- А теперь можешь заваливать меня вопросами. Я про тебя почти все знаю, ко мне в лес захаживают бабки, вроде наружного наблюдения, много чего выбалтывают, любая разведка обзавидуется. Что про меня, то я, говорят, в лесу родился, мать по ягоды пошла, хорошо не одна, с подругами. Так что меня под березой и приняли на свет. Выходит, я лесной человечек. Правда, не всегда таким был.
- Коля, ты мне вот что скажи. Вот эти тома, ты их все прочитал? Я, например, с четверть от этого количества к стыду своему не читал.
- Пока на сто пятьдесят шестой книге. Одолеваю помалу. Тут дело вот в чем…- помолчал немного - Был у меня друг армейский, Виталик Шустов. В Афгане побратались. Он с какого-то бодуна с литфака со второго курса в солдаты добровольно… много чего мне рассказывал. Так что, давай, в память о нем, и за всех погибших и покалеченных в той сраной стране,
