Сегодня 2-й четвертьфинал конкурса «Любовь нечаянно нагрянет».
Тема: Любовь нечаянно нагрянет.
Что-нибудь любовное, романтическое. Можно эротику, но не порнографию.
Рассказы можно и старые.
Объём:
Верхний предел – 20000 знаков с пробелами
Нижний предел – 5000 знаков без пробела
Оценивать поединки может любой автор Фабулы, независимо писатель он или поэт. То есть любой автор Фабулы, независимо от того, участвует он в конкурсах или нет, может проголосовать за понравившийся рассказ. И его мнение будет учтено.
Не имеют право голосовать:
1) Гости
2) Анонимы
3) Клоны
Оценивать рассказы следует, примерно, по таким критериям.
Содержание: соответствие, сюжет, интрига, концовка. Не обращая внимания на буквы, словно вы смотрите фильм.
Повествование: стиль, герои, эмоции. То есть, то, что зависит от автора.
Каждый голосующий имеет права каждому автору поставить 0, 1 или 2 балла, по принципу:
0 баллов – рассказ не очень;
1 балл – нормальный рассказ;
2 балла – рассказ хороший.
То есть, все возможные оценки: 2:2, 2:1, 1:2, 2:0, 0:2 1:1, 1:0, 0:1, 0:0.
Не забудьте указать в пользу какого рассказа.
За победу в поединке даётся 2 очка, за ничью – 1 очко, за проигрыш – 0 очков.
ГОЛОСОВАТЬ В СВОИХ ПОЕДИНКАХ, КОММЕНТИРОВАТЬ СВОИ ПОЕДИНКИ ДО ОБЪЯВЛЕНИЯ РЕЗУЛЬТАТА – НЕЛЬЗЯ!!!
ПОЖАЛУЙСТА, СОБЛЮДАЙТЕ ЭТО УСЛОВИЕ!!!
Итак, в этом поединке встречаются рассказы «История о сироте» и «Мусор вывозят».
История о сироте, о шельме и броши с камеей
Сегодня, занимаясь рукоделием в беседке в окружении кустов сирени и вдыхая дивный аромат её цветов, я вдруг вспомнила события многолетней давности так ярко и зримо, словно происходило то вчера.
– Анна! Это мезальянс! Это не допустимо! – тётя сверкает глазами так ярко и грозно, что кажется, меня пронзают огненными стрелами.
Пяльцы с начатой вышивкой лежат на ковре под ногами. Такого ещё никогда не видела в этом богатом, со строгим укладом доме. Делаю пару шагов, наклоняюсь, чтобы поднять и подать хозяйке, но та наступает на них носком мягкой туфли.
– Ах, оставь, – говорит раздраженно, и отпрянув, оглядывается, чтобы сесть в кресло. Пока усаживается, поднимаю рукоделие, кладу на стол.
– Да что ты с этой вышивкой! Лучше признавайся: всё, что о приказчике говорила – девичьи выдумки, одна пустая фантазия. Не морочь мне голову! Подумай хоть о маменьке своей, о моей бедной двоюродной сестре! Ей при жизни досталось с мужем-картёжником да пропойцей, который её раньше срока в гроб уложил, и сам замерз в сугробе по пьяному делу, так ей и на том свете ещё из-за тебя покоя не будет!
Я поднимаю затуманенные слезами глаза и, набравшись смелости, наконец, говорю: «Помилуйте, тётенька! Маменька поняла бы меня! Она тоже за папеньку пошла наперекор дедушке. Он ей богатого, но старого полковника нашёл в мужья, а она вышла за молодого красивого чиновника из обедневших дворян. Если ли бы не проклятье дедушки и препоны папеньке по службе, он бы пить не стал и некогда было играть, коли служить бы давали и в чинах повышали.
– Что? – тётка взмахивает руками, и начинает говорить так быстро, захлебываясь от гнева словами, что едва разбираю смысл сказанного.
– Вы, поглядите, святые угодники, как заговорила! Молчунья наша да скромница! Говорят же, в тихом омуте черти водятся! Как про дедушку своего, статского советника, такие речи держать! Да как ты смеешь даже думать так, а не только говорить! Для того ли весь наш род собирал капитал, чтобы потомки, подобные отцу твоему, развеяли по ветру? И твоему Якову, что в руки попадёт, то пропадёт. Он из тех, кто не умеет особо беречь ни свое, ни чужое. Слышала я, как хозяин его, купец Блинов, подумывает расстаться с ним за нерадивость. Угораздило тебя влюбиться в физиономию его смазливую!
Пропустив мимо ушей едкие слова в адрес Якова и вытерев слёзы, я с отчаянием парирую:
– Можно подумать, у меня есть капиталы, которые захочется тратить!
Перебрасываю толстую косу за спину и направляюсь к выходу из будуара хозяйки.
– Стой, где стоишь! – грозно кричит тётка. Я вздрагиваю, застываю на месте.
– Кто сказал, что ты – бесприданница?
– А кто я ещё? – медленно оборачиваюсь и смотрю в тёмные глаза помещицы. Черная с проседью вьющаяся прядь волос, как змея, выскальзывает из-под чепца. Утыкаюсь взглядом в змейку и говорю негромко:
– Вы взяли меня из милости. С дядюшкой папеньку хоронили, за долги его расплачивались. Кормите меня, одеваете, учителей нанимали, наравне с вашей Машей обучили всему, что надобно. По гроб вам благодарна и на большее претендовать не смею. А дедушка до самой своей смерти меня не привечал, в гости не звал. Сюда приезжал, меня видеть не желал. Во время его визитов было велено не выходить из детской. О каком приданом может идти речь?
– Он смягчился перед смертью и оставил для тебя капитал, поставив условие: устроить твою судьбу достойно, как подобает: выдать замуж либо за богатого купца, либо за дворянина, но не из тех, у кого имение заложено-перезаложено, а из тех, у кого дела в порядке и доход надёжный. На меньшее не был согласен, будто предвидел заранее твои выверты. Сказал, что, если ослушаешься нашей воли, как поступила когда-то твоя мать, тогда капитала лишат, а деньги передадут на нужды инвалидов и бедных вдов. Вот и решай: или ты – богатая невеста, которой подберем достойного жениха, или пойдешь нищей под венец с приказчиком купца Блинова.
Я стою, ошарашенная новостями, а тётушка продолжает:
- И надо же было перевернуться вашей с Маняшей лодке на городском пруду! Маню из воды, говорите, тащил Ванька, что был на веслах, а тебя – тот смазливый приказчик. Ну, вытащил, и слава Богу! Хоть в пруду глубина – цапле по колено, но втемяшилось тебе сочинить из него романтического героя да влюбиться без памяти! Вот прикажу посадить в чулан под замок на хлеб и воду. Посидишь с недельку – небось мозги на место встанут! Ишь, любовь себе выдумала! Не для того тебя с десяти лет растили заместо отца и матери, чтоб ты по приказчикам вздыхала!
Я молчу, не поднимая глаз. В угрозу о чулане не верю.
Тетя тяжело встаёт из кресла, подходит к окну, смотрит в сад и говорит устало, словно про себя, и совсем по-простому, в манере Маняшиной няньки:
– Вот дуреха! И приданому-то не обрадовалась. Вся в мать пошла: и в чулане отсидит, и щеголя с напомаженной головой не забудет. Еще и от наследства откажется и сбежит под венец. Вот напасть на нашу голову!
Грустная тишина долго царит в комнате, пока не решаюсь её нарушить:
- Мне когда отправляться?»
– Куда?
– В чулан.
– Да иди уж… к себе! – машет рукой и тут же начинает отдавать приказания. – Из дома ни ногой! Сидеть будешь в своей комнате! Авдотью к тебе приставлю. И стеречь будет, и еду носить.
Тело дёргается при сообщении о домашнем аресте, но, преодолев себя, делаю быстрый книксен, бормочу слова благодарности и скрываюсь за дверью.
Путь от будуара до флигеля преодолеваю, как во сне. Бросаюсь на оттоманку в своей комнате и заливаюсь слезами. В памяти вновь и вновь всплывают подробности первой с Яшей встречи.
Вот он, скинув на песок узорчатый жилет, бросается в воду, чтоб спасти меня! Нет! Тётенька не права! Не по колено там было цапле! А ещё студёный ключ бил в том месте, куда выпала из перевернутой лодки. Вода только на поверхности была прогретой солнцем, а куда угодили ноги, там был настоящий ледник. Стояла по горло в воде и от испуга да холода словно ко дну приросла – ни двинуться, ни крикнуть. Горло перехватило, слова не вымолвить. Если бы не тот человек, трудно представить, что стало бы со мной.
Как наяву вижу: Маняша бьёт по воде руками и визжит, пока Ванька-кучер тащит на берег, а меня страх и холод превратили в статую. С большим трудом молодой человек сдвигает меня с места и несёт на берег на руках.
Его карие глаза смотрят ласково, бледные губы под изящными усиками нежно улыбаются, добрый голос успокаивает. Ванька подгоняет коляску почти к самому берегу, не обращая внимания на крики торговцев и отдыхающих в парке. Клацая зубами от пережитого, я успеваю узнать только имя спасителя, поблагодарить и легонько пожать руку, помогающую искупавшимся в одежде девицам сесть в коляску.
В голове мечется невысказанный вопрос, который так и остается без ответа. И всю дорогу до дома, страдаю более не от сырости и холода, а от о того, что не посмела его задать. По приезде Иван, помогая выйти из коляски, вдруг говорит:
- А Яшка-то не растерялся, словно знал, чью племянницу спасает! Они – приказчики такие! Сквозь землю видят и своего никогда упустят.
– О чём ты? – настораживаюсь. – О каком приказчике речь?
– Так о Якове Николаиче, что вас, барышня, из воды тащил. У купца Блинова работает. Шельма.
О слове «шельма» забываю сразу, несказанно обрадованная тем, что знаю теперь, где можно искать спасителя.
Вскоре случай свел нас в церкви. Яков Николаевич низко поклонился нам с тётей и Маняшей, а от его улыбки, подаренной мне, сердце забилось в груди радостным птенцом.
Первое свидание помог устроить слуга из купеческого дома, передавший записку от Яши через нашу кухарку.
Я полностью доверилась Маняше, и та устроила прогулку в торговые ряды без тетушки, только в сопровождении свояченицы и гувернантки. И там, пока женщины рассматривали ткани, я отпросившись в лавку со стадостями, встретилась с Яковом, и мы смогли переговорить наедине. Оба сразу почувствовали приязнь друг к другу и договорились о новой встрече. Все это мы с Маняшей держали в тайне от её маменьки, но через две недели все откуда-то стало известно. Состоялся тот тяжелый разговор с тетушкой в будуаре, после которого тяжелый камень лег на сердце. Нет! Не нужны мне были никакие капиталы, лишь бы Яшенька был рядом!
Но после тех отчаянных слёз, пролитых на оттоманке после разговора о мезальянсе, после моих горячих молитв на коленях перед образами, Господь подарил ещё десять дней счастья, когда тётушка уехала гостить в родне в Ярославль, а я, задабривая подарочками Авдотью, сбегала на свидания с любимым.
Да, это была настоящая любовь, которая нежданно-негаданно ворвалась в мою жизнь! Были упоительные вечера с дурманящим ароматом сирени и восхитительным вкусом пирожных, которыми он угощал в кондитерской купца Розанова. Был трогательный момент, когда подарил брошь с камеей в латунной оправе. Она показалась великолепной, хотя Маняша, которой я во всем доверяла, фыркнула, увидев украшение, и указала на свою, в золотой оправе, на что я ответила, что дорог не сам подарок, а внимание и Яшина любовь. Были долгие поцелуи на скамейке в густых кустах парка, и вкус дорогих губ, пахнущих мятой. Очень любил мятные леденцы и меня угощал постоянно.
В те дни я ни разу и не вспомнила, что мне посулили деньги, если откажусь от Якова Николаевича и позволю устроить мою судьбу, как подобает. И Яшеньке не обмолвилась об этом ни единым словом.
Но сколько бы веревочке не виться..., как говорится в пословице.
Тётя, вернувшись из Ярославля, узнала от дворни о моих отлучках из дома. Разразился скандал. Авдотью велела на конюшне пороть кнутом.
И вот я, стоя у окна в закрытой снаружи комнате слушаю её крики и рыдаю, как никогда в жизни. А когда мне передают прощальное письмо от Яши, на рыдания уже нет
