в себя от страха.
— Щенок! Молокосос! Жаль, что времена так круто поменялись... Лет двадцать назад тебе, сосунок вшивый, подобное с рук бы так просто не сошло. Ты бы у меня лет на пять в дурку, в Кащенко, на раз угодил бы, сопляк! А теперь что? О конторе все кому ни лень болтают, и ещё как! Совсем упал авторитет конторы.
Мария Эммануиловна прикурила папиросу, без закуски выцедила полновесный граненый стакан водки и, пристроившись на узенькой кушетке, застеленной старым пальто, долго ещё злобилась, материлась вполголоса, бормотала о чём-то своём, тем не менее зорко поглядывая на жильцов, проходящих мимо небольшого оконца в её клетушке.
Все три последующих дня Илья упорно и планомерно напивался. Первое время он опорожнял запасы спиртного, но дорогие коллекционные вина не приносили стойкого и отупляющего опьянения, и он перешёл на более крепкие напитки. Ещё никогда Мухину не было так плохо и одновременно так хорошо. Практически всё время он находился в странном полусонном состоянии; отключаясь ненадолго и тут же просыпаясь, он ползал вдоль стен, оставляя на их лощёных поверхностях жирные следы пальцев и потёки засохшей рвоты.
Все телефонные звонки он игнорировал либо снимал трубку и поносил звонивших отборным матом, не вслушиваясь и не желая даже узнавать, кто ему звонит. На пятый день Илья, с трудом ворочая неповоротливым языком, заказал через службу доставки ящик водки, щедро рассчитался с курьером, а потом плакал, сидя на лестничной клетке на пыльных ступенях, и не желал возвращаться в квартиру.
Приехавшая к Мухину по приказу генерального директора фирмы Ирина Сергеевна обнаружила Илью ползающим по полу в мокрых, пропахших мочой штанах с зажжённой спичкой в трясущихся руках.
— Видишь, Ирина, — шептал он ей пугающим, звенящим шёпотом, — видишь, что удумали соседи мои драгоценные: газом меня отравить желают, суки противные... Мне главное источник газа найти бы... Дырочку, твою мать! У меня и пластилин заготовлен... А ты-то какого хрена здесь нарисовалась? А может, ты с ними заодно? Пшла вон! Видеть тебя не желаю, потаскуха!
Очнулся Мухин в своей постели, крепко привязанным скрученными в жгут простынями. Над ним возвышалась капельница на тонкой никелированной ноге, а напротив, в кресле, сидел, как всегда элегантно одетый, Вениамин Савельевич.
— Ну что, Илюша? Кто оказался прав? Упорхнула твоя девица, Ниночка твоя ненаглядная. А ведь я тебя предупреждал. А ты, оказывается, слабак, Илюша. Ох слабак. Докалиться до белой горячки ради бабы — дело нехитрое, любой сможет. Тут особого ума не нужно — наливай да пей. Ну, в общем, так. Кровь тебе медики наши подчистили, желудочек промыли, из запоя вывели. Всё грамотно сделали, как полагается. Я с ними рассчитался, так что ты на этот счёт не заморачивайся, не стоит. Ты лучше мне вот что скажи, друг ты мой ненаглядный, Илья свет Петрович. Ты вообще-то собираешься на службу, а? Мне уже клиенты позванивают, жалуются. И я их понимаю. А как иначе? Они, между делом, свои кровные в наш бизнес вложили, и им, поверь, глубоко насрать на твои переживания.
Вениамин Савельевич резко поднялся:
— Значит так, Ромео недоделанный. Если завтра я тебя не увижу в офисе — чистого, бритого и готового нормально, я повторяю, нормально работать, — я выношу вопрос о тебе на совет директоров. Пусть они решают, что с тобой делать, а мне надоело. Прощевай, Илья Петрович!
Он повернулся и, оттолкнув плечом пожилую медсестру в мятом белом халате, вышел за дверь.
— Да плевать я хотел и на тебя и на твой совет директоров — сквозь силу прошептал в спину уходящему товарищу Илья.
— А Нину, Нину я все равно отыщу…
***
Весна обрушилась на Москву слишком рано и как-то уж очень внезапно. Ещё только вчера шёл нормальный зимний снег, а уже сегодня солнце ярко припекает, и ему, солнцу этому весеннему, до фонаря, что ещё только конец февраля, что ещё впереди весенние заморозки и внезапные снегопады. Это ещё только будет, может быть, будет, а сейчас, сегодня, тепло отогрело и обсушило серебристую фольгу отопительных труб, проходящих над чёрным пожухлым снегом; серые воробьи, распушив пёрышки, прижались к тёплому металлу и чирикают себе что-то под нос, весело и задорно. И до того им славно отогреваться на этих сияющих серебром трубах, что их даже не пугают две человеческие фигуры, одетые пёс знает в какое тряпьё, так же как и воробьи решившие слегка отогреться на солнышке.
— А знаешь, Нитка? Давай на юг подадимся, к морю поближе. Я море очень люблю.
Женщина улыбнулась и, опрокинув лицо солнцу навстречу, чуть помедлив, ответила, прищурив глаза:
— Давай, Илюша, давай.
