«Детективные истории» 1-й тур 2-я группа 1-й поединок

что связь здесь стабильно ловит.
Я внимательно огляделся: никого не было. Вокруг абсолютная тишина, только слышны звуки леса. Дерево с дуплом было в нескольких метрах от нашей стоянки. Я залез рукой в дупло, достал пакет, в котором было всё, что я заранее приготовил, надел тонкие кожаные перчатки и подошел к Ольге. Она уже лежала на боку и что-то пыталась сказать, но уже не могла — я знал, как действует яд. Я протёр её телефон чистой тряпкой из моего спецпакета, засунул тряпку в рюкзак. Затем взял ее большой правый палец приложил к экрану телефона, проверил всё, что могло указывать на меня — она сдержала слово, поверила, что я полицейский. Про меня не было ничего. Мне оставалось стереть все наши звонки и эсэмэски, удалить себя из записной книжки. Я взял ее указательный палец и сделал в интернете заветный запрос, затем прошёл по пяти ссылкам, чтоб следствие поверило, что она случайно отравилась. Это было даже забавно. Затем я положил телефон в её внутренний карман.
— Ольга, я знаю, ты меня слышишь, но сделать ничего не можешь, тебе не хватает сил. Тебе дали всего семь с половиной лет, потому что тебе тогда было четырнадцать лет. В твоём кофе было снотворное. Оно мне было нужно для того, чтобы ты случайно не увидела, какое вкусное блюдо я тебе готовил. Остатки кофе я вылил в реку. Кстати в этот поход ты пошла одна, с одноместной палаткой и с одной удочкой, я уничтожу все следы своего пребывания, а ты сдохнешь в страшных муках. Сегодня вечером и завтра днём по прогнозам здесь пройдёт дождь и смоет все следы моих сапог, но я предусмотрел всё даже на тот случай, если дождя не будет, у меня был пакет в дупле дерева, там сапёрная лопатка, тряпки, спички, жидкость для розжига костра, запасная обувь и маскировка. Моя сим-карта куплена на чужой паспорт, я её уничтожу.
Ольга продолжала хрипеть, а я взял удочку, протёр ее тряпкой из пакета, затем подошёл к Ольге, вложил в ее правую руку удочку и бросил удочку около палатки. Затем я залез в палатку и проверил там все предметы, которые могли бы навести на мысль, что здесь были два человека. Я сделал из двух лежанок одну, одно одеяло положил на другое, чтобы следствие думало, что ночевал здесь один человек. Я забрал термос, свою теплую одежду и положил в свою сумку. Протёр молнию на палатке с обеих сторон и подошёл к костру, взял свою тарелку и вилку и положил в отдельный пакет, тщательно протёр тряпкой сковородку, а затем аккуратно вложил ее в руку Ольги и поставил сковородку обратно на самодельный мангал из кирпичей, где догорал костёр.
— А знаешь, мразь, когда я тебя искал в интернете, я больше всего боялся, что ты уже замужем, что сменила фамилию, что ты переедешь в другой город, сменишь цвет волос и причёску, боялся, что я тебя не узнаю, боялся, что ты меня узнаешь, а ещё очень трудно было перелопатить в интернете несколько тысяч женщин с именем «Ольга Смирнова», но ты оказалась глупее, чем я думал.
Я достал из спецпакета седой парик, накладные седые усы, кепку и очки. Нацепил всё на себя и склонился над Ольгой.
— Видишь, как приходится действовать, а еще я продал родительскую четырёхкомнатную квартиру, заранее купил квартиру в другом регионе, подальше отсюда, завтра улетаю на самолёте. Если полиция будет копать твоё прошлое, то они будут искать Евгения Савинова, и маловероятно что они додумаются проверить сменил ли я фамилию, а если догадаются, в России живёт около восемнадцати тысяч людей с моей новой фамилией. И ты не права, Ольга, как видишь тебя можно судить дважды.

Я взял с собой бутылку с водой, из которой пил — она лежала рядом, достал из пакета другую бутылку с водой, наполненную наполовину и без моих отпечатков, вложил бутылку в левую руку Ольги, а пробку в правую руку и бросил около палатки. Проверил пульс и зрачки Ольги: она была уже мертва. Внимательно осмотрев место еще раз, я пошел по лесу. Пройдя несколько километров, я посмотрел, нет ли кого рядом, достал сапёрную лопатку и выкопал яму. Положил туда тряпки, пластиковую тарелку и вилку, нож, термос, рюкзак, сумку из-под грибного урожая, шляпу, сапоги, которые сменил тут же, вылил воду из бутылки, положил ее в яму, полил всё жидкостью для розжига костра, и поджёг спичками, затем выкинул в яму пузырек из-под жидкости и перчатки, когда почти всё сгорело, засыпал яму. Я посмотрел на небо.

— Иришка, родненькая моя единственная сестричка, я так сильно тебя люблю, прости, что заставил тебя ждать пятнадцать лет, но теперь ты можешь спать спокойно, я поклялся, что отомщу за тебя и сегодня сдержал слово. Я так скучаю по тебе, мне без тебя тоскливо и одиноко. Я убил эту мразь, которая тебя задушила. Иришка, ты там не одна, с мамой и папой. Это я остался совсем один.

Я перестал реветь, немного успокоился и побрёл в сторону автобусной остановки. Пикник был идеальным.



Лепестки лжи

Глава 1. Смерть в библиотеке
Особняк на Хэнвер-сквер стоял, укутанный в промозглый лондонский туман и траурную вуаль ночи. Его георгианский фасад из темного песчаника был непроницаем и молчалив, а свет из нескольких окон казался уставшим и неохотным. Высокое кованое ограждение с золочеными навершиями отделяло его от остального мира, словно говоря, что все, что происходит за ним, — частное дело, не для посторонних глаз.
Инспектор Артур Пендлтон, с лицом, на котором годы расследований высекли больше морщин, чем улыбок, переступил порог. Его твидовый пиджак пропах дымом табака и холодом. Воздух в холле был густым и неподвижным, пахнущим полированным дубом, пылью веков и едва уловимым, но стойким ароматом сирени — тревожным и неуместным.
Холл был просторным и мрачным. Шахматный мраморный пол, массивная бронзовая люстра, бросающая беспокойные тени, и ряды портретов предков в золоченых рамах, чьи надменные лица с молчаливым осуждением взирали на суету внизу. Прямо напротив входа висело огромное темное зеркало, искажавшее отражения.
Пендлтона провели направо, в библиотеку. И вот он стоял на пороге, чувствуя знакомый холодок азарта, смешанного с тяжелым предчувствием. Сводчатый потолок терялся в тенях, а стены от пола до кессонированного дубового потолка были сплошь заставлены книжными шкафами. Тысячи кожаных корешков с золотым тиснением. В центре комнаты, на роскошном персидском ковре с замысловатым узором из лабиринтов и цветов, теперь навсегда оскверненном темным, алым пятном, лежало тело хозяина дома — лорда Элдриджа Тэлбота. Его седая борода была всклокочена, а на лице, обычно выражавшем надменное спокойствие, застыла гримаса не столько ужаса, сколько абсолютного, немого изумления. В его спине, чуть левее позвоночника, торчал изящный стилет с рукоятью из черненого серебра — фамильная реликвия, лишь минувшей ночью покоившаяся в запертой витрине на стене.
Вокруг тела царил тщательно продуманный, театральный беспорядок: тяжелое кожаное кресло было опрокинуто, хрустальный бокал разбит, и его осколки, как слезы, лежали на темном дереве пола, не закрытого ковром. Но самым странным были лепестки сирени. Десятки свежих, влажных, пурпурно-белых лепестков были рассыпаны по столу, по ковру у тела, образуя причудливый узор. Их пьянящий, удушающий аромат перебивал все остальные запахи.
— «Сиреневый призрак», сэр, — тихо, с суеверным трепетом произнес констебль Эдгарс, молодой офицер с еще не очерствевшим лицом. — Его почерк.
Пендлтон не ответил. Его взгляд, привыкший выхватывать несоответствия, зацепился за детали. Правая рука лорда Тэлбота была сжата в кулак, а на тыльной стороне кисти виднелись несколько неглубоких, но свежих порезов, будто он отмахивался от чего-то острого. Между указательным и большим пальцем виднелся крошечный уголок пожелтевшей бумаги.
Инспектор медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по присутствующим, собравшимся в гостиной, смежной с библиотекой.
Изабелла Тэлбот, жена покойного, сидела в глубоком кресле, закутавшись в шелковый пеньюар. Ее ослепительная, холодная красота казалась высеченной из мрамора. Она не плакала. Ее пальцы с идеально ухоженными ногтями медленно, вращали массивный обручальный перстень с темно-синим сапфиром.  Взгляд ее был устремлен в пустоту, но в уголках ее губ Пендлтон уловил не горечь, а затаенную, острую тревогу.
Джонатан Фитцрой, племянник, стоял у камина, нервно переминаясь с ноги на ногу. Молодой человек с бледным, невыразительным лицом. Его руки, будто предатели, постоянно тянулись к запонкам в виде якорей на его дорогой, рубашке. Он то теребил их, то покусывал губу. Его глаза бегали по комнате, избегая встречаться с чьим-либо взглядом.
Агата Кроули, экономка, замерла в дверном проеме, словно тень. Сухая, худая женщина в строгом черном платье, с лицом, напоминающим высохшую грушу. Ее руки, были сцеплены перед собой в безупречно правильную замкнутую фигуру. Ее взгляд был направлен на Изабеллу, и в его глубине плелась тихая, многолетняя неприязнь.
И, наконец, профессор Себастьян Морлок. Друг покойного, он сидел в стороне, абсолютно неподвижный. Его аскетичное лицо с острыми скулами было спокойно, а глаза за стеклами пенсне изучали узор на ковре. Но его длинный, тонкий палец правой руки лежал на колене и едва заметно выводил на шерсти твидового костюма какую-то сложную, геометрическую фигуру.
В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тихими шагами полицейских. Особняк, обычно дышавший величием и спокойствием, был наполнен страхом, подозрением и тяжелым, сладким запахом смерти и сирени. Пендлтон понимал: это только начало. И самый темный лабиринт — не в планах особняка, а в душах этих людей.

Глава 2. Круг подозреваемых: Тени в гостиной
Расследование началось не в кабинетах Скотленд-Ярда, а здесь, в зловещей тишине гостиной особняка Тэлботов. Артур Пендлтон приказал собрать всех обитателей дома здесь же, в смежной с библиотекой комнате, где еще витал угар от криминального происшествия. Он не стал их разлучать и вести на допрос поодиночке — ему нужно было увидеть их вместе, в этой неестественной, давящей атмосфере, чтобы уловить первые, самые искренние реакции, прощупать невидимые нити, связывающие их друг с другом.
Артур Пендлтон: Инспектор был человеком-привычкой, и его методы были отточены годами. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим рельефную карту Лондона — с морщинами-улицами у глаз и глубокими складками-проспектами вокруг рта. Его серые глаза, цвета лондонского неба, смотрели на мир с усталым, но нециничным вниманием. Он не носил плащ, как детективы из бульварных романов, предпочитая практичный твидовый пиджак, в правом кармане которого всегда лежала потрепанная записная книжка в кожаном переплете и два остро заточенных карандаша. Его главной привычкой во время допроса была кажущаяся рассеянность. Он мог разглядывать узор на ковре, поправлять штору, в то время как его ум, острый как бритва, фиксировал каждую дрожь в голосе, каждое непроизвольное движение собеседника. И в самые напряженные моменты его большой палец начинал медленно тереть подушечку указательного — верный признак того, что шестеренки в его голове вращались с предельной скоростью.
Констебль Уильям Эдгарс: Его молодой напарник был его полной