Они столкнулись в переходе, что называется, «нос к носу».
- Маринка!
- Светка! – одновременно воскликнули они и бросились в объятия друг друга.
Если бы кто-то увидел их со стороны, он подумал бы, что эти две молодые женщины расстались совсем недавно. Однако это было не совсем так. Известно, что понятие «недавно» для каждого своё: для одного – это пара дней, для другого – целый год. Тем не менее, здесь речь шла ни о первом, ни о втором случае. Две бывшие одноклассницы не виделись десять лет. Впрочем, это совершенно не помешало им моментально узнать друг друга, шумно расцеловаться и заговорить так, будто они действительно не виделись всего-то несколько недель.
- Классно выглядишь! – восхищено произнесла Марина, отступая на шаг и пристально вглядываясь в Светлану. – Косметика, поди, французская? Или американская?
- Да нет, - пожала плечами Света, - ни то и ни другое. Самая обычная, из местного магазина. На массаж – да, хожу время от времени, зимой, бывает, на лыжах катаюсь. В спортзал как-то не тянет, да и некогда. С Васяткой и Лёликом особо не находишься.
- Ты родила второго? – удивленно приподняла брови Марина. – Надо же… а ведь и не скажешь. Фигурка как была точёная, так и осталась! – и она снова оценивающе посмотрела на одноклассницу.
- Какого второго? – засмеялась Светлана. – Лёлик – это стаффордширский терьер. Но за ним уход нужен не слабее, чем за ребёнком. Кормёжка, прививки по графику, гулять вывести два раза в день – в общем, не до спорта мне. Беготни и движения хватает при общении с такими же любителями собак, как я, когда на площадке для выгула наших питомцев встречаемся. Ты-то как? Расскажи хоть немного…
- Что я? – равнодушно произнесла Марина. – Фёдор в следующем году уже пятый класс перейдёт. Муж работает на заводе. А я…
- Света с улыбкой посмотрела на Марину, ожидая, что сейчас та скажет что-то интересное. Но её ожидания не оправдались:
- Я как все. Работаю, дом, стирка, готовка… - услышала она ставший безразличным голос.
- Впрочем… - Марина на секунду сделала паузу, - есть одно интересное дельце. Но о нём я предпочла бы говорить не здесь. Пошли в кафе, тут есть хорошее за углом. Там и поговорим.
- Ой… - смутилась Светлана. – Прямо вот так? Может, в выходной день тогда?
- Ясно, – несколько произнесла Марина с явно проскальзывающей насмешкой. – Собака дороже подруги получается!
Это было не совсем правдой. В школе Света с Мариной не дружили. Подсказывали друг дружке на уроках, вместе ходили в буфет. Иногда им доставалось на пару нарисовать очередную стенгазету (Света ходила в художественную школу, а Маринке умение рисовать, видимо, передалось от матери), но о настоящей дружбе речи никогда не заводилось.
Света всё медлила с ответом, пока, наконец, Марина не выдала:
- Ну, лады. Давай в выходной день. Кафе «Огонек» на проспекте Вернадского знаешь?
Светлана кивнула.
На том и расстались.
***
Как считала сама Света, начавшийся учебный год кардинально изменил её жизнь. Изменил, потому что оказался совсем не таким, какими были предыдущие. Самым главным было то, что наконец-то закончились мучения в музыкальной школе! Света, которая семь лет играла на фортепиано музыкальные произведения Шопена и Гайдна, а также нескончаемые этюды Шитте и Черни, подкрепляемые для выработки беглости пальцев мелодическими, гармоническими и хроматическими гаммами, теперь ходила только в «художку» - районную художественную школу, уроки в которой в отличие от «музыкалки» она обожала.
Возможно, у неё и к музыке было бы совершенно иное отношение, но сердце маленькой Светы с первых дней не легло к учительнице. Нет, педагогом Галина Наумовна была неплохим, но очень жёстким и требовательным. Света же, на дух не переносившая в свой адрес крика и раздражённого тона, весь первый класс только и думала о том, чтобы урок поскорее закончился. Впрочем, то же самое можно было отнести ко второму, к третьему и последующим годам обучения. Когда Галина Наумовна, наконец, поняла, что из её подопечной выйдет неплохая пианистка, она без обиняков заявила Свете, что ей после школы лучше всего поступать в музыкальное училище. Слова эти привели девочку в такой ужас, что она несколько дней пролежала дома с высокой температурой. Напуганные родители, узнав, что подростковый организм дочери так странно среагировал на нервную передрягу, вызванную предложением Галины Наумовны, заверили её, что ни в какое музыкальное училище они её отдавать не собираются. И вообще, Света, когда станет постарше, будет сама решать, куда ей поступать.
Успокоенная, девочка продолжила ходить в музыкальную школу. Но если раньше слово «безразличие» существовало в русском языке исключительно как имя существительное среднего рода, то теперь это имя существительное со всеми его падежными окончаниями и даже с приставкой «без» было возведено в сотую степень – не меньше.
Настоящую музыку девочка начала ценить тогда, когда к пианино ей подходить больше было не надо. В доме напротив поселился музыкант, который играл по вечерам дивные мелодии. Какие там вечера! - Света была готова слушать его сутками: так волнительно звучало подчас то, что он исполнял.
Самое интересное было то, что музыканта этого она ни разу не видела. Но приходила в восторг от «Шторма» Вивальди, представляя себе, как бегают по клавишам неведомые ей пальцы. «Осенняя песнь» из «Времен года» Чайковского моментально погружала её в меланхолическое настроение. Иногда у неё даже слёзы наворачивались на глаза – так проникновенно звучала музыка из окон напротив. Она представляла его высоким, очень статным и почему-то непременно с чёлкой, свисавшей на глаза. Ей казалось, что перед каждым выступлением невидимый музыкант обязательно небрежно откидывает непослушную чёлку назад, чинно усаживается перед инструментом, кладёт на клавиши руки и… начинается волшебство. Волшебство звуков, которое заставляло светино сердце то замирать, то биться с удвоенной силой.
Каково же было её удивление, когда она однажды увидела, кто на самом деле был кудесником музыкальных звуков. Они с соседкой стояли под балконом и разговаривали, как вдруг Ирка (так звали соседскую девчонку) с ухмылкой кинула, повернув голову в сторону: «Глянь, пианист наш пошёл, чучело огородное! Опять пива, небось, захотелось! О, как люди живут! Чередуют музыку на фано с музыкой в животе». («Фано» в Иркином понимании было сокращение от слова «фортепиано»).
Света посмотрела туда, куда указывала пальцем пятнадцатилетняя соседка, и… опешила. В сторону пивного ларька медленным шагом направлялся невзрачный, маленького роста, начинающий лысеть мужчина, в потёртом драповом пиджаке, который на ходу подсчитывал медяки, лежавшие у него на ладони.
- Это… - запнулась она, - и есть тот пианист, который так чудесно играет каждый день?
- Ну, чудесно или не чудесно – этого я не знаю, - махнула рукой Ирка. – Я в музыке в отличие от тебя не разбираюсь. Как по мне – так он трындит на своём инструменте каждый вечер что-то и, небось, воображает, что он является мировой знаменитостью. А как выходной день приходит - так идёт в пивнушку и пива незнамо сколько выпивает. Иной раз так набуздыряется что пена от пива разве только из ушей у него не вылезает, а в животе бурчит так, что люди, наверное, даже на соседней улице уши затыкают! - и она захохотала, вообразив, что сказала что-то неимоверно смешное.
- Совсем как наша Маринка, - почему-то подумала огорошенная Света в тот день, глядя на угловато-мешковатую фигуру мужчины, которого она представляла себе совершенно другим. – Так чудесно исполняет темперированный клавир Баха и, надо же, имеет такую бесцветную внешность! Действительно, как же иногда природа бывает к людям несправедлива!
***
Одноклассница, образ которой так неожиданно нарисовался в голове Светы, была своеобразным «синим чулком» не только их параллели, но, пожалуй, всей школы. В тот год, когда они перешли в десятый класс, в школьной форме произошли изменения: коричневые платья с чёрными или белыми (на случай торжества) фартуками поменяли на синие костюмы. Свете, на которой хоть платье с белым воротником и манжетами, хоть юбка с пиджаком и жилеткой смотрелись как на модели, было безразлично, в чём ходить в школу. Ей нравилось всё. А – главное – это «всё» безукоризненно сидело на ней. Маринка же выглядела в платье и фартуке как старушка, а в красивой новой синей форме – как торговка с базара. Носить вещи она не умела. Самое главное – она понимала, что не умела, от чего страшно комплексовала перед одноклассниками. Всячески пытаясь хоть как-то придать себе красоту, она то и дело пыталась что-то придумать. Но каждый раз все эти попытки претерпевали неудачи. Так, например, волосы, торчавшие на голове соломой, Маринка пыталась заделать под красивую заколку, но заколка предательски падала с волос через пять минут после того, как оказывалась на голове. Лучшей подружкой «соломы» была самая обычная, зато безо всяких вывертов и притязаний на красоту чёрная резинка. Ею-то Маринка и затягивала упрямо топорщившийся на макушке хвостик. Резинка в отличие от заколки благополучно выдерживала пять или шесть уроков и не делала даже слабой попытки улизнуть с маринкиной головы.
Но самым большим потрясением, которое испытали десятиклассники, стал выпускной вечер. Все просто готовы были умереть со смеху, когда на школьном дворе появилась Маринка в… жутко длинной коричневой юбке, фиолетовой со старинной вышивкой блузке и в белых туфлях на кошмарно высоких каблуках!
Но это было ещё не всё! Из вечно торчащей на голове «соломы» парикмахер (видимо, это был мастер не просто от Бога, а ото всего Святого сонма) ухитрился сделать весьма приличную стрижку, и это было вполне даже хорошо. Однако Маринка, вообразив себе, что голова её теперь будет центром притяжения взглядов, сделала себе макияж (естественно, собственноручно) «а ля пиратка в таверне», переборщив с наложением туши, теней, румян, помады и всего того, что обычно наносят женщины на лицо, чтобы выглядеть симпатичнее, чем они есть на самом деле.
Получилось… В общем, что получилось – Маринке подсказал гомерический хохот сорока пяти человек (именно столько учащихся было в десятом «А» и десятом «Б»). Даже учителяНо самым большим потрясением, которое испытали десятиклассники, стал выпускной вечер. Все просто готовы были умереть со смеху, когда на школьном дворе появилась Маринка в… жутко длинной коричневой юбке, фиолетовой со старинной вышивкой блузке и в белых туфлях на кошмарно высоких каблуках!
Но это было ещё не всё! Из вечно торчащей на голове «соломы» парикмахер (видимо, это был мастер не просто от Бога, а ото всего Святого сонма) ухитрился сделать весьма приличную стрижку, и это было вполне даже хорошо. Однако Маринка, вообразив себе, что голова её теперь будет центром притяжения взглядов, сделала себе макияж (естественно, собственноручно) «а ля пиратка в таверне», переборщив с наложением туши, теней, румян, помады и всего того, что обычно наносят женщины на лицо, чтобы выглядеть симпатичнее, чем они есть на самом деле.
