[justify]Привет, я Скрибл Бакхорн. Вообще-то я Даг, но все зовут меня Скрибл. Скрибл это значит черновик, так мне постоянно говорит Нэд. Я не знаю, почему Нэд зовёт меня черновик, ведь кожа у меня белая, хоть и не такая белая как у Лу, и ещё я часто купаюсь. Я люблю быть чистым. Но раз Нэд сказал, что я черновик, значит, так оно и есть, ведь Нэд очень умный и лучше знает. А ещё он говорит, что не понимает, откуда я такой у них с Ма взялся, ведь они с Ма нормальные, и Лу нормальная. А я нет. Так он говорит.
Нэд Бакхорн это мой отец, поэтому я его люблю, хоть он меня и частенько поколачивает. Чтобы вколотить в меня чуточку мозгов, так он говорит. Ма его останавливает, но он все равно поколачивает, а иногда ещё и Ма достается. Лу наоборот с удовольствием смотрит, как Нэд бегает за мной с вожжами и лупит по чему попадёт. Смотрит на меня и заливисто смеётся. Но я всё равно люблю и её, ведь Лу моя младшая сестра. А ещё она очень красивая. Она такая красивая, что когда я на неё смотрю, у меня в животе как будто щекотно становится, как и тогда в амбаре. А Лу всегда злится и убегает, когда видит, что я смотрю на неё.
Ма это моя мама. Нет, она не только моя, она и мама Лу, и наверное, Лу она любит больше меня, потому что Лу красивая и умная. Но я все равно люблю Ма. Она одна, кто зовёт меня Даг, а не Скрибл. А ещё она сидела со мной целую неделю, пока я валялся на сеновале в амбаре, когда Нэд меня кулаками отходил крепче обычного, хотя я и не делал ничего такого — Лу сама меня в амбар завела за руку. Она тогда домой поздно пришла, вся раскраснелась, потому как целовалась у ворот с Диком Хендерсоном, сыном судьи. Он добрый, иногда мне корень лакрицы даёт. Правда, частенько роняет его на землю, неумеха, но тут же извиняется. А лакрица сладкая, я её подниму и степенно так спасибо ему говорю и кивну уважительно. Один раз он всё перепутал и вместо лакрицы мне горький корень дал, зато тут же извинился сразу, что ошибся, когда я откусил и скривился. А дружки его, Сэнди Смизерс да Тим Хромой, тут же смеяться начали, над Диком, наверное. Чего смешного тут, подумаешь, перепутал человек! Я и сам частенько всё путаю, такое бывает. Я бы на его месте не стал водиться с такими друзьями, которые над тобой смеются, пусть даже ты и перепутал сладкий корень с горьким.
Так вот, Лу тогда поздно пришла и пахло от неё так же, как от Нэда, когда он из бара возвращается. А сам Нэд уже дома лежал уставший, как Ма говорит каждый раз, когда он приходит. Лу долго прощалась с Диком и ещё стояла смотрела ему вслед, когда он ушёл.
Потом повернулась и меня увидела. Постояла немного, улыбнулась мне странно, не так как всегда, и ко мне подошла. Говорит мне: — Чего пялишься, дурачок? Девушек не видел?
А я стою столбом и слова сказать не могу, такая она красивая тогда была. Как будто сама Дева Мария с небес сошла, про которую отец Джозеф в церкви рассказывал.
Во рту пересохло всё, я стою и молча с ноги на ногу переминаюсь. Лу огляделась вокруг зачем-то и говорит: — Хочешь, покажу, что никогда не видел? И вряд ли увидишь больше? Я даже кивнуть не сообразил, стою и смотрю на неё, и рот сам собой открылся. Она прыснула тихо, за руку меня взяла и в амбар завела. Встала передо мной и руками зачем-то себя гладит. А потом раз — и как задрала рубашку! Я аж глаза закрыл с перепугу! А Лу хихикнула, взяла мою руку и себе на грудь положила. Я думал, сердце из груди выпрыгнет, так оно билось, аж в ушах зашумело.
Тут сзади дверь скрипнула, Лу как отпрыгнет от меня и как закричит: — Нэд, убери его, он меня износить хочет! И тут у меня в голове сзади что-то вспыхнуло, я и упал и не помню ничего.
Очнулся когда, болело всё ужасно, и лицо саднит, а глаз почему-то не открывается. Как тогда, когда пчела на пасеке укусила, а Ма рядом сидит, меня гладит по лбу и говорит печально: — Что ж ты, дурачок, чуть не натворил! Если б я не вмешалась, отец убил бы тебя! Насилу оттащила его от тебя. Сказал, ночевать тут будешь, на сеновале, пока от мыслей блудных не излечишься. К Луизе даже близко не подходи, она теперь боится тебя! На вот, поешь, — и лепёшку мне сунула. Тёплую.
А мне жевать больно было, но я лепёшку всё равно съел. Хоть и не особо хотелось. Ведь иначе Ма огорчилась бы.
***
Отец Джозеф приходил потом, его Ма позвала ко мне. Он-то и сказал, что мне надо искупить вину. Я не совсем понял, почему мне надо искупить что-то, и какая вина, но кивал ему, чтобы не обидеть. Отец Джозеф хороший человек, он тоже меня не называет Скрибл, всегда только Даг.
А ещё он мне мелки разные принёс, красивые, разноцветные. И я нарисовал картинку такую, которая у меня в голове жила давно. Я нарисовал Лу, как она идёт ко мне по полю пшеницы, а в руках у неё венок из васильков. Очень красивая Лу вышла, как и в жизни. Ма первой показал, она аж рот рукой прикрыла и заплакала почему-то. А отец Джозеф, как увидел картину, ничего не сказал, только посмотрел на меня как-то странно, и принес ещё красок. И ткань, чтобы я на ней рисовал, холст называется. И рамку. Он её смешно называл как-то, я не запомнил.
Нэд потом сказал, что всё это мазня, что все рисовальщики, они как чирей на попе у простых людей, они как трутни бесполезные. Вообще, он не про попу сказал, а другое слово, плохое, но Ма не разрешает мне такие слова говорить, поэтому я и не буду.
А я потом поле нарисовал, какое оно красивое весной, и себя нарисовал, и Ма, которая меня за руку держит. И Лу, которая рядом стоит. И ферму нашу. А Нэда забыл нарисовать. Отец Джозеф как увидел, попросил этот рисунок ему подарить, он его дома повесит. Я и подарил.
Потом я ещё рисовал много всяких картинок. И Молли, это наша лошадь, и корову нашу, как Ма её доит, и даже Нэда нарисовал, как он уставший из бара приходит. Ма эту картину за старые доски засунула и сказала, чтобы я её никому не показывал.
Ещё Дика Хендерсона нарисовал. Как он на закате вдаль смотрит. Красиво получилось, Дик в шляпе на затылке и с сигареткой в руке, как он обычно ходит, а во рту травинка, сам не знаю, почему так нарисовалось. Лу эту картину себе забрала. Попросила Ма, чтобы она меня попросила отдать ей, сама не подошла почему-то. Наверно, Нэда боится, который тогда запретил мне к Лу подходить близко. Жаль.
Отец Джозеф все мои картины приходил смотрел. Долго рассматривал, хотя чего там такого смотреть, потом вздохнул так тяжко, потрепал меня по голове и сказал, что у меня дивные рисунки выходят, не всякий городской рисовальщик так нарисует. И что жизнь странная штука. Потом он с Ма и Нэдом говорил долго, Нэд сердился, кричал на Ма, а отец Джозеф его успокаивал. Потом подошёл ко мне и сказал, что будет часто приходить и смотреть, чтобы Нэд меня не обижал, а я чтобы рисовал ещё картины, любые, какие только мне в голову придут. Что я, скорее всего, «савант». Я уже хотел было обидеться, ведь я Даг Бакхорн, а никакой не савант, но он рассказал, что саванты это очень хорошие и талатные.., не, не так он сказал, я забыл это слово, вот такие люди эти саванты. Как и я. Ну и ладно. Хотя мне стало приятно, что отец Джозеф считает меня хорошим и талатным человеком, чего бы это ни значило.
Нэд потом отходил меня вожжами, как отец Джозеф ушёл, сказал, это для острастки, чтоб я не зазнавался. И ещё сказал, чтоб я не вздумал жаловаться отцу Джозефу, а то ещё хуже взгреет. Я и не вздумаю. Я вообще не мастер говорить, а Нэд умный, он лучше знает, как поступать.
Ну вот чего они все так всполошились вокруг меня? Ну ведь жизнь-то вокруг гораздо красивее, чем все мои рисунки вместе взятые, у меня же так не получается, как у Господа Бога получилось!
Ой, грех так говорить, не буду, не буду, а то отец Джозеф снова расстроится. Или Нэд вздует.
***
Сегодня я услышал, как отец Джозеф сказал Ма, что он был в городе у человека, который продает картинки, которые другие люди рисуют. Галантерейщик вроде, но не так, а похоже как-то называется. И что он показал ему ту картинку, что я ему подарил, а галантерейщику она понравилась, и он предложил отцу Джозефу хорошие деньги, но тот не согласился. По мне так зря, ведь я ещё ему могу нарисовать такую, и даже лучше. Потом он спросил у Ма, рисую ли я ещё. Конечно, рисую, ведь мне надо куда-то девать те картинки, которые у меня в голове возникают! Рисую их, и тут, в амбаре, складываю. Я не слышал, о чём они дальше с Ма говорили, они ушли подальше от амбара. Но Ма потом пришла ко мне радостная, и дала сладкий леденец, на ярмарке купила. Пошла посмотрела на мои картинки, потом чмокнула меня в щёку, сказала, что я у неё хороший мальчик, и ушла в дом. Люблю, когда Ма такая довольная, она как будто светится изнутри вся.
А вечером Ма уехала к тёте Полли, а я пошёл вычистить конюшню, чтобы Молли, наша лошадка, в чистоте жила. И когда мимо окна проходил, услышал, что Лу в доме постанывает. Зуб заболел, что ли, или плохо ей? У меня как-то болел зуб, я знаю, что это такое. Болел так сильно, аж щёку раздуло. А потом Нэд его выдрал клещами. Тоже больно было, но потом прошло. Я уже собрался забежать в дом, забыв о том, что там Нэд и он меня непременно отлупит за то, что я к Лу подойти хочу, но тут Лу так протяжно выдохнула и сказала: — Нэд, как хорошо! А Нэд тоже выдохнул и сказал: — Да, детка! Ничего, скоро мы с тобой окажемся там, где никто нас не знает, пусть только этот придурок намалюет ещё, да побольше! На всю жизнь хватит. Открою-ка я окно пошире, а то ты меня совсем уморила!
И я ушёл побыстрее, а то Нэд подумает, что я подслушиваю, да снова вздует. Интересно, о чём это они толковали, и почему Лу сказала, что ей хорошо? И как она Нэда уморить могла? Думаю, Нэд ей спинку чесал, совсем как мне в детстве Ма. И где это они скоро окажутся, и кто этот придурок, который малевать что-то должен? Ничего понять не могу. Ну да ладно, Нэд и Лу умные, пусть себе говорят так, что мне не понять, о чём. Пойду я, куда собирался, а то Молли так и стоит в грязной конюшне..
***
Сегодня я возвращался с реки, куда рисовать ходил. Забыл в амбаре нужную кисточку, пришлось вернуться. А когда ворота за собой закрывал, на их скрип из амбара Ма выскочила. Вся пунцовая, как розы у неё под окном, и юбки поправляет. А потом из амбара отец Джозеф выглянул, тоже красный, день сегодня жаркий, известно, солнце так и палит. Ма, как меня увидела, сказала, что показывала отцу Джозефу мои новые картины, и что я молодец. Отец Джозеф хмыкнул и тоже сказал, что я очень красиво рисую. Пишу, как он сказал. Хотя пишут книги, а я рисую картинки. Я не такой умный, чтобы книги писать, насмешил он меня.
