сил.
Мой любимый, действительно, оказался по словам кучера, истинной шельмой. Узнав, что в случае нашего брака я останусь совершенно без средств, он сразу расстался со мной. В конце письма уколол в самое сердце, отметив, что вокруг девиц изрядно, можно найти себе невесту хоть с малым приданым.
Туманилось сознание, силы покидали меня, руки и ноги не слушались, были точно чужие. Приглашенный доктор, осмотрев, сразу понял, что со мной, и сказал тётушке, что хоть и нет тому болезни в медицинских реестрах, но он называет это состояние любовной лихорадкой, и единственное верное лекарство, по его словам, – время. И оказался прав.
Через год меня, невесту с изрядным приданым, выдали замуж за дворянина, вдовца с двумя детьми, чьё поместье с тенистыми аллеями, фруктовыми садами и образцовыми конюшнями располагалось недалеко от уездного города С. Жениха до свадьбы видела два раза. В сердце ничего не дрогнуло, по после событий прошлого года мне было всё равно, за кого родственники решили выдать замуж. Тот год жизни рядом с теткой был невыносим. Она поменяла ко мне отношение (стала суха и строга без меры), а следом за ней изменились другие, и слуги в том числе, которые перестали оказывать почтение, и только Маняша оставалась верна нашей дружбе, но замолвить за меня словечко перед строгими родителями не смела.
Она же и утешала перед свадьбой с абсолютно чужим человеком, говоря о том, что я стану барыней, хозяйкой имения, буду покупать наряды и драгоценности, посещать с мужем театры, выставки, ярмарки, обустраивать жизнь по своему хотению, и никто кроме супруга не посмеет мною командовать. Утверждала, что жизнь изменится полностью: я привыкну к мужу и буду счастлива.
Привыкала долго. Все вокруг было чужим. Дети-подростки от первого брака были больше привязаны к гувернанткам и с самого начала не сложились с ними отношения. Наряжаться по последней моде и выбирать в ювелирных лавках украшения я не умела и не стремилась. Посещать балы и дворянские собрания не хотелось, а супруг увлеченный лошадями, псами и охотой тоже был не любитель подобных развлечений.
На втором году супружеской жизни, когда носила под сердцем первенца, я узнала от Маняши, приехавшей в сопровождении жениха в гости о том, как её маман расстроила наши с Яшей отношения. Оказалось, что он любил меня, хотел взять в жёны, полагая, что сироте-бесприданнице не будут препятствовать в выборе жениха, мечтал о нашей свадьбе, даже хозяину об этом сказал. А тот при случайной встрече обмолвился моей тётке. Вот тогда она и попросила помочь расстроить наши отношения, что-то посулив купцу: выгодную сделку с товаром или что-то в этом роде. Купец Блинов согласился, и в тот же день сообщил приказчику, что не доволен его работой и собирается уволить, и так ославить по округе, что нигде тот себе приличного места не найдет, но если оставит в покое племянницу помещиков Берестовых, то оставит пока на службе. Яков Николаевич сначала отверг предложение хозяина и собрался уйти, но тогда купец Блинов сказал правду, огорошив приказчика известием об изрядном приданом, но с особым условием.
– Не порти барышне жизнь! – кричал он. – К тебе она придет нищей и проживет жизнь не ту, что следует по чину, а если пойдет за дворянина, то со своим капиталом, так ее покойный дед распорядился. Так если любишь барышню и желаешь ей хорошей богатой жизни, так уйди с дороги.
– Яков согласился не мешать устраивать твою судьбу! И прощальное письмо писал не сам, выставив себя в неприглядном свете, а под диктовку хозяина…– взволнованно передавала новости Маняша, то и дело откидывая с лица упругие светлые локоны. – Говорили, даже слег в горячке и провалялся в бреду много дней. Приходил потом повидаться с тобой, но маменька велела гнать от ворот, а потом, помнишь, увезла всех нас на воды…
Я слушала и еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.
- Значит, не был он шельмой! – шептала словно в бреду.
– О какой шельме ты говоришь? – спросила троюродная сестра.
– Значит, он любил меня по-настоящему и мечтал взять в жены сироту-бесприданницу? И вовсе не собирался отказываться от меня, пока ему ни объяснили о моем будущем капитале, распоряжении деда и велели уйти с моего пути к богатой жизни?
– Ну, да! – сказала она и тут же добавила. – Но все к лучшему! Маман – молодец! Не допустила мезальянса и твоей нищеты! Зато как теперь живёшь! Побогаче нас будешь! Только гардероб следует сменить! – с энтузиазмом заговорила о том, что сейчас носят, выписывая из Парижа, продемонстрировала новую шляпку и украшения, а я мечтала лишь о том, чтобы она поскорее уехала.
После отъезда сестры я дала волю своему горю. Вся подушка была сырая от слез.
Прошли годы. Я стала женой и матерью восьмерых детей, ни один из которых не пошел в меня нравом: все капризны, своенравны, упрямы. Двоих господь прибрал ещё до второго года их жизни. Со временем я сделалась не особо умелой и совершенно нестрогой хозяйкой помещичьего дома: он разросся пристройками, а штат слуг – и дворовых, и комнатных, и нянек детей, – стал столь велик, что без неустанной помощи дворецкого и экономки-англичанки мне было бы не управиться с хозяйством. Да и когда было заниматься имением или придавать дому собственный вкус, коли все годы семейной жизни хожу либо беременной, терпя дурноту, тошноту и слабость, либо пребываю в послеродовом недомогании! После рождения близнецов и вовсе стала похожа на тень: похудела, побледнела.
Постепенно увядает красота: васильковые глаза теряют прежний блеск, на лице появляются морщины, а мои густые тёмно-русые волосы заметно редеют. Для мужа я значу так мало, что кажется, даже самый неудачный жеребёнок в его ухоженных конюшнях занимает его намного больше.
Мне приходится смотреть сквозь пальцы на вольности, которые позволяет себе барин в отношении дворовых девок. Я притворяюсь довольной, покорной, счастливой, а в душе копится глухая, неотступная неприязнь к мужу: к его полноте, лысине, чревоугодию, похотливости, к тому, как быстро стареет и как мало остается в нём достоинства.
Уже третий год в моей спальне таится книга «Айвенго» Вальтера Скотта. Я нередко перечитываю избранные главы и втайне завидую леди Ровене. Ее избранник – человек чести и отваги, верный рыцарь, готовый на подвиг, на смертный бой ради близких людей, а у меня муж – сластолюбец и лошадник, для которого жена значит в сто раз меньше, чем любимый орловский рысак.
Как-то заболела рыжая донская кобыла, так он велел натопить денник и приказал докладывать о её состоянии каждый час, а когда заболеваю я, даже не интересуется у домочадцев, отчего меня нет за обеденным столом...
Но после чтения книги «Айвенго» мысли о том, что иные женщины бывают счастливы в любви, слегка будоражат мою кровь и возрождают в памяти прекрасные картины минувшего: букеты душистой сирени, затейливые пирожные в той самой знаменитой кондитерской, нежные взгляды и поцелуи моего давнего возлюбленного Якова Николаевича. Воспоминания вызывают слёзы тоски по несостоявшемуся счастью – словно бросают несколько живительных капель влаги на иссохшую землю. А ведь без любви жизнь и впрямь подобна пустыне.
И лишь маленький оазис в ней – память о карих глазах, сиреневых букетах да о броши с камеей…
Мусор вывозят в 6.00 и 18.30
Илья Мухин в коридоре запнулся о забытый домработницей пакет с мусором.
— Твою же мать! — зашипел он от бешенства и с силой ударил по пакету носком дорогого замшевого ботинка.
Пакет лопнул, и его содержимое разлетелось по полированному черному мрамору, которым был выложен коридор.
— Уволю суку! Завтра же уволю!
Илья набросил на плечи плащ и, закрыв дверь квартиры, направился к лифту.
— Доброе утро, господин Мухин.
Седоволосая консьержка вышла из своей комнатки под лестницей и распахнула перед Ильей дверь подъезда. В свое время она служила в КГБ, чем, по мнению всего подъезда, продолжала гордиться и по сей день.
— Мария Эммануиловна, — Мухин вложил ей в руку десятидолларовую купюру, — я прошу вас, подыщите мне, пожалуйста, приличную женщину для уборки квартиры. С завтрашнего дня мою домработницу в дом не впускать. Она уволена.
— Хорошо, господин Мухин, я все поняла.
Женщина вытянулась и даже попыталась щелкнуть пятками, но в мягких домашних тапочках щелчок не удался.
Мухин вышел во двор, со всех сторон огороженный высоким забором, и направился к своей машине. Ярко освещенный шлагбаум приподнялся, и машина, выпустив облако белого пара, плавно выехала на улицу. Илья прикурил и опустил боковое стекло. Всё как обычно. Точно так же было вчера, сегодня и, наверное, будет завтра.
При выезде на Ленинский проспект Илья попал в пробку. Очередной президент ехал по правительственной трассе встречать очередного высокого гостя. Машины и спереди, и сзади покорно глушили моторы: минимум с полчаса придется проторчать. Мухин грязно выругался и толчком пальцев отшвырнул окурок далеко в сторону.
— Вот же сука!
Громкий женский голос заставил его осмотреться.
— Швыряет свои бычки, куда ни попадя. Небось, тоже за нового русского себя держит, чуть в глаз не попал! Нахапали иномарок и думают, что ближе к Богу стали, никого кроме себя и не видят!
Илья присмотрелся сквозь утренний зимний полумрак и только сейчас заметил, как возле темно-зеленых мусорных бачков с трафаретной ярко-белой надписью «Вывоз мусора в 6.00 и 18.30» копошатся несколько оборванных, закутанных в грязное старье, человек. Мусорные баки стояли возле высокого, аккуратного, ухоженного дома, относящегося к ведомству УПДК и населенного в основном иностранцами — работниками многочисленных посольств.
- Ну вот и сюда бомжи добрались: не крысы, так люди. Равнодушно подумал Мухин и уже хотел прикрыть стекло, как вдруг женщина, всё ещё негодующая из-за неловко брошенного окурка, вышла под блеклый свет фонаря и, глядя в лицо Илье, отчего-то улыбнулась — несмело и чуть заметно.
В одной руке она держала пестрый пакет, набитый неизвестно чем, а другой, одетой в варежку с дырками на пальцах, показала Мухину неприличный жест и тут же, прыснув от смеха, вновь шагнула в тень, ближе к своим товарищам.
— Ты когда-нибудь доиграешься, Нитка! — услышал Илья хриплый прокуренный голос одного из мужиков, обращенный к женщине.
— Выйдет из машины, завалит — и как ни в чем не бывало уедет. И не хрена ему за это не будет. У него все адвокаты давно прикормлены. Пойдем от греха подальше, нам еще на вокзал надо успеть, к раздаче горячего.
Темно-серыми тенями они мелькнули мимо охранника в застекленной будочке и растворились где-то за углом дома.
Уже давно растаяли тени ушедших неизвестно куда бомжей, и утренние, чуть сиреневые сумерки лениво растворились в серости зимнего московского дня, а у Мухина перед глазами всё стояла та самая легкая и несмелая улыбка, на мгновенье словно осветившая всё лицо этой молодой еще женщины.
Глаза. Какие же у нее были глаза?
Мухин отчаянно пытался вспомнить их цвет, но отчего-то именно эта деталь, ставшая вдруг для него столь важной и неразрешимой дилеммой, мучила и не давала покоя. Одно он знал наверняка: подобной улыбки, подобного выражения лица он не видел никогда...И еще эти глаза…
Нетерпеливый сигнал задней
