Татьяна

 
    Татьяна откинула со лба непослушную прядь, утёрла с лица тонкие струйки пота  концом платка. С трудом разогнула натруженную спину. Деревенская страда была в разгаре. Пшеница из-под серпов сельчан превращалась в снопы, которые громоздились по всему полю своеобразными пирамидами. Непосильный труд этот ложился, в основном, на плечи колхозниц. Солнце достигло зенита, и к полудню у них перед глазами плыли радужные круги. Но даже, несмотря на дикую усталость, Таня рассмотрела скачущих к ним всадников. Щёки её зарделись, как кумач, а сердце билось так оглушительно, что она прижала к груди правую руку с зажатым в ней серпом, едва не поранившись.   
    Это были самые завидные деревенские женихи, братья Архиповы - Иван и Николай. Они приехали с поручением от председателя. Впервые Ваня оказался так близко от неё.
    А сердечко Танюшки-Рябушки колотилось неслучайно. Ваню она любила истово, проливая слёзы в девичью подушку. Ведь Рябушкой  прозвали её на деревне неспроста. Хорошенькое лицо молодой девушки было навсегда испорчено проклятой оспой. Она выжила после тяжёлой болезни, но каждый раз убивалась, глядя в зеркало, которое родители повесили в темной прихожей. И даже там, в полутьме, оспинки, как следы шрапнели, зияли ямками на нежной коже.
    Несмотря на усталость, молодость брала своё. Вечерами у гумна на окраине села под заливистую гармошку деревенские отплясывали любимую кадриль.
    Иван знал о чувстве девушки, но никогда не показывал вида. Он был очень рослым и видным молодцем. Русый чуб, серые глаза и белозубая улыбка сводили с ума не только Татьяну. Любая мечтала бы стать его избранницей.
    В один из вечеров, как только заиграла гармонь, Иван направился прямиком к Танюшке.
Её почти никогда не приглашали, а тут сам Ванечка Архипов… Стоит ли говорить, как дрожала бедная Рябушка, путаясь в фигурах танца и смущаясь от этого ещё больше.
    Иван проводил Таню до калитки. Пожал руку на прощание, надолго задержав в своей, и вдруг, наклонившись, поцеловал. Этот  поцелуй был самым нежным в мире, потому что Ваня очень бережно прильнул к её трепетным губам. Но он, этот поцелуй, был и самым чувственным для Танюшки, у которой тотчас подкосились ноги.
    Через неделю Иван прислал сватов.

    Жили они душа в душу. Когда братья  попытались пошутить, мол, ничего, что выбрал Рябушку? Девок-то на селе хватает и без порчи.
Ответ Ивана сразил их наповал:
    - Я сгораю в огне её любви, она такая, что ваши девки – ничто по сравнению с моей зазнобушкой ненаглядной!
 
    Детки у них появились – всё село сбежалось. Двое разом, мальчик и девочка, да как нарисованные, как на заказ. Бабы по углам завистливо шептались: «Как знал, кого выбрать: и родила легко, и дети, как игрушки! А уж Ванька сияет, будто медный самовар! Вот бывает же, живут молодые в любви, и всё спорится, ребятишки растут красивые и здоровые – кровь с молоком».

    И вдруг война. Ушли все молодцы из этой деревни на фронт. И Иван в первых рядах. Три дня лежала Танюшка не в силах подняться, спасибо родителям, помогли с детишками и со скотиной.

    Весточки не было долго. Прошло более полугода. Наконец, почтальонка Нюша прибежала и, задыхаясь, сунула конверт. Таня долго не могла дрожащими пальцами открыть треугольник.
Ваня сообщал, что пишет из госпиталя во Владимире, ранен в ногу, рана гноится, температура не спадает.
Дальше шла приписка чужим почерком:
«Плохо Ивану, поспешите приехать»…

    Татьяна не помнила, как собралась и на колхозной подводе доехала до станции. Поездов не было, все проезжали мимо. И вдруг, тягуче покряхтывая, один состав остановился. Состоял он из теплушек, да и те были забиты до отказа.
      - Куда ты, дура деревенская, лезешь? - орал на неё бородатый мужик, сталкивая со ступеньки.
      - Мой Ваня в госпитале при смерти, - ответила Таня, пробиваясь внутрь душной теплушки. Мощное чувство под названием любовь и сельская закалка позволили ей сдержать натиск крепких мужиков и прорваться внутрь.
      Ехать в теплушке было изнурительно из-за грохота колёс, утомительного гула, рывков вагона, духоты и нестерпимых запахов. Печь требовала постоянного подбрасывания топлива, вблизи обжигало, а вдали пробирал холод.
      Наступала суровая зима сорок второго.

      Татьяна добралась до Владимира под вечер третьего дня и с трудом нашла к ночи нужный госпиталь. Подняв сонную санитарку, показывая письмо, трясясь от недобрых предчувствий, ждала, пока та водила пальцем по строкам журнала.
      - Архипов Василий, палата десятая, второй этаж, - сказала засыпающая на ходу санитарка.
    - Да нет же, Иван, - сказала Татьяна, остановив её руку, захлопывающую журнал, - смотри, милая, дальше!
    - Архипов Иван, - санитарка подняла усталые глаза на Таню, - умер от сепсиса.
    - Нет, - прошептала Танюша. - Нет, это неправда…
    - А вон доктор идет, спроси, сердешная, у него.
Таня уже падала. Очнулась на кушетке в приемном покое.
      -  Эх, милая, держись, э-эх, - доктор слабо махнул рукой.
      -  Где могилка? – спросила, едва дыша, Таня.
      -  Там за госпиталем, общая, но холмик твоего посвежее будет.
      -  Любила я его очень, - прошептала Танюшка, едва разлепив враз пересохшие губы.
      -  Держись, милая, много сейчас горя… на-ка выпей вот это.

      Не помнила Татьяна, как возвращалась к себе в родное село. Только мысль о двойняшках возвращала её к жизни. Надо было учиться жить без Ванечки, но как, она не знала.
     
      Шли годы. После войны некогда цветущее село захирело, и Татьяна с детьми и старыми родителями перебралась в районный центр.
В шатровом доме, купленном вскладчину с вдовой Николая Полей, они стали поднимать троих ребятишек и вести немудрёное хозяйство. Дочка Поли и Николая была обычным ребёнком, послушная и тихая.
      Дети Ивана и Татьяны, рождённые в любви - Анатолий и Евгения, подавали большие надежды. В школе поражали всех своей начитанностью и нетривиальностью мышления, были во всём заводилами, да ещё и умудрялись помогать на огороде, топить печь, колоть дрова и скирдовать сено.
      Татьяна видела в них продолжение своего Ивана и дарила им тепло до конца нерастраченной любви.
        Толя окончил школу с золотой медалью, Женя – с серебряной.
Оба поступили в институты, а дальше, с их закалкой и характерами, они всегда были востребованы. Анатолий вырос до главного инженера крупнейшего завода в Ангарске, женился и порадовал мать внуком.

Евгения была во главе текстильного предприятия в Самаре и перевезла маму в пятиэтажный старый дом, где ей принадлежала квартира из двух комнат. Вскоре вышла замуж, переехала к мужу и родила девочку. Она проводила долгие бессонные ночи с малышкой, у которой диагностировали первые приступы астмы. Муж Евгении часто стал приходить сильно навеселе. Как выяснилось, он до женитьбы тщательно скрывал своё пагубное пристрастие к зелёному змию. Татьяна, как могла, помогала дочери и словом и делом, пропадая у неё целыми днями.
      За хлопотами они с мамой упустили момент, когда можно было на комбинате получить по очереди новое отдельное жильё. А пока Татьяна жила в тесном соседстве с пьющей беспросветно Марьей, так она сама себя называла. Их квартиры объединял общий коридор. Кутежи, побои, пьяные марьины слёзы – всё это было постоянно слышно за стенкой и сильно отравляло жизнь уже очень немолодой Татьяны.
      Но она не жаловалась дочери, понимая, что ей сейчас не до Марьи, хлопот Евгении хватало. И, на удивление, никогда не ругала соседку, не ссорилась с ней. Напротив, в те дни, когда была не у дочки, исподволь пыталась помочь Марье побороть страсть к попойкам, подкармливала и по-своему жалела. Даже друзей её иногда поила чаем.
Так было и на этот раз.
К ней постучался друг Марьи, его она уже видела в её компании.
    - Соседка, не найдётся ли сахарку? – спросил он и даже изобразил подобие улыбки.
    - Заходите, напою вас чаем, у меня есть даже ванильные сухарики, - радушно пригласила Таня непрошеного гостя. 

    Прошло две недели. В отделение милиции пришёл небритый, осунувшийся человек.
    - Я убил старуху. Забрал у неё пуховый платок и шестьдесят рублей. Пришёл вот с повинной. Не могу больше. Снится она мне каждую ночь. Смотрит своими голубыми глазами прямо в душу и говорит: «Что же ты натворил, сынок?» - он рванул ворот рубахи и тяжело сглотнул комок в горле, - лучше бы я сдох…

    Прощались с Танюшей всем миром. Её многие уважали и любили. Узнав о трагедии, пришло пол-Самары. Холмик был уже засыпан цветами, а люди всё несли и несли букеты, успокаивая, как только можно безутешных Анатолия и Женю.

А Танюшка бежала по лугу, усеянному морем цветов. Колокольчики радостно кивали ей, маки поворачивали к ней яркие головки, ромашки ласкали ноги. Она бежала навстречу своему счастью, любимому Ванечке.
Он, раскинув руки, тоже спешил к ней, такой молодой и красивый, говоря радостно:
   - Как же долго я тебя ждал, зазноба моя ненаглядная!