Доходило до того, что его с почтением звали к себе соседи: огород прополоть, засеять, в саду поработать. Парень словно секретом каким-то владел – что цветы, что овощи-фрукты, родились после его рук всем на загляденье.
Многие не прочь были получить такого зятя в дом, но девушкам он не нравился: маленький, словно не ввысь, а в землю рос, широкоплечий, крепкий. Рядом с ними, уже вызревшими, яркими, казался и впрямь боровичком. Ни уговоры родителей – мол, с лица воду не пить – ни приказы не помогали. Да и сам Георгий, узнавая об этом, смущенно мял кепку в руках, ронял кратко:
– Не надо никого заставлять. Поневоле ничего доброго не получится.
Так и не заметил, как исполнилось тридцать, а там и тридцать пять лет. Были случайные связи, не оставлявшие яркой памяти ни в уме, ни в сердце, ни в теле. Словно надо было отдать какой-то долг природе, и этот долг отдавался.
Сестра и братья давно обзавелись семьями, умерли дед с бабушкой, отец. Мать, по очереди гостившая у детей, точно знала, что возвратившись домой, застанет привычную картину: плотную фигуру сына, склонившуюся над рассадой или деревом.
– Ты хоть бы к племянникам съездил сам, – ворчала она. – А то только гостинцы корзинами от дяди передаю, то фрукты-ягоды, то овощи. – Совсем бирюком стал.
– Чего я у них не видел, – бурчал Георгий в ответ. – Сами приедут, вот и увижу. А мне некогда – земля ждать не любит.
– Это жизнь ждать не любит, – бубнила мать себе под нос. – Земля никуда не уйдет.
Ослабела она внезапно, и, как водится у людей, всю жизнь проживших и работавших на земле, проболела недолго. На третий день позвала к себе Георгия, велела прикрыть дверь, чтобы не слышать всхлипов родни, и достала из-под подушки потертую коробочку.
– Тебе, – шепнула мать. – Когда ты родился, дед с бабушкой подарили. Храни. Пригодится… может быть… Ну, иди, я спать хочу.
Георгий ткнулся губами в серую щеку, потоптался немного и вышел. Во дворе открыл коробку. Июньское солнце заиграло в рубинах, в черненой оправе.
С того ли дня, или зрело это в нем раньше, только еще не имело ясной формы, появилась у Георгия мечта: вырастить сад рубиновой сливы и посвятить его матери. Вспомнилось, как в минуты редкого отдыха она мурлыкала себе под нос: «Снился мне сад в подвенечном уборе», и от этого мечта его разгоралась все сильнее.
Вначале было слово… Это для святых книг.
Здесь на земле вначале было желание. Потом – дело. Любимое, к счастью.
Несколько месяцев подряд он просыпался затемно. Шел кормить и отвязывать собаку: пусть побегает по двору, пока два кота нежатся в доме. Ставил чайник на плиту, завтракал большим куском белого хлеба с холодным, из морозилки, маслом. Оно не резалось, отламывалось кусками. Георгий брал в одну руку хлеб, в другую брусок масла, откусывал поочередно, запивал огненным чаем, а душа уже сладко ныла, рвалась в густой мрак двора, где уже намечено было место для нового сада.
Потом расчистка, корчевание, вскапывание, удобрение – день за днем, пока земля, и без того щедро политая его потом, не становилась рассыпчатой, нежной, как лебяжий пух. И благодарно вздыхала, ожидая будущих саженцев.
Из соседнего питомника он лично отобрал двадцать самых сильных, прямых, крепких саженцев. Всю дорогу трясся над ними, как мать над младенцем, чем вызвал недоумение и насмешки шофера. Пусть… Ему не пристало обращать внимание на каких-то легковесных дураков.
К последним он относил и семьи братьев и сестры. Они давно махнули на него рукой, оставив все попытки женить. А потом, не сговариваясь, решили: может, оно и к лучшему. Никому хлопот не доставляет, родительский дом и участок держит в порядке и достатке, а если что случится – так и претендентов-наследников меньше…
Он догадывался об этом, но не обижался. И твердо знал: с ним ничего не случится, пока он уверенно ступает по земле. А она, благодарная ему за труды, несла его легко, словно по воздуху.
Саженцы высадил полукругом, словно арку на земле нарисовал, перед которой плотной щеткой красовался газон. Ни цветов, ни злаков не сажал: должно быть царство только рубиновой сливы.
В первый год укрывал от холодов, от ветра, гладил светло-серую нежную кору: поскорей бы выросли, только бы не погибли.
И зазеленел, вернее, зарозовел, а потом и закраснел сад в свой срок, в свой час! Обильно покрылся розовыми цветами, а потом и рубиновыми, пурпурными листьями. Но Георгию некогда было любоваться: надо было правильно обрезать, уплотнять крону, белить стволы и снова рыхлить землю, поливать, удобрять.
Он не скучал по людям. По его мнению, они только говорили без толку, жаловались на непрестанные болячки и мешали работать. Праздные соседи пытались сойтись с ним ближе, но поняли – бесполезно. Что возьмешь с такого: не поохает, не повздыхает, не потрындит, только молчит, цедит себе что-то под нос, да в глазах тоска по работе. Отстали…
Зимой сад стоял грустный, тихий, но на сердце у хозяина было спокойно: он все сделал, чтобы деревья – сытые, здоровые – спали спокойно до второй весны. А там…
В мае бело-розовое сияние охватило сад. Все двадцать деревьев разом зацвели.
«Снился мне сад в подвенечном уборе», – усмехнулся Георгий. Нет, не снится – вот наяву земля его творит красоту, возносит ввысь душу.
Он поймал себя: впервые при мысли о высоте ему не стало дурно. Не было этого жуткого холода в груди, возникавшего всякий раз, как он смотрел сверху вниз.
А в середине сентября ветки густо покрылись темно-красными удлиненными плодами. Рубиновый сад на зеленой траве, сад в память матери, отдавшей ему рубиновые серьги – единственное богатство своей нелегкой жизни – сейчас кланялся ароматными ветвями, благодарил своего создателя и труженика.
Урожай – полтора центнера нежной с кислинкой сливы – загляденье. Для первого раза – очень хорошо. Оделил родных, соседей, себе оставил на еду, на варенье, что похуже – на домашнее некрепкое вино.
Теперь можно отдыхать сливам до будущего года. Да и ему тоже. Только надо доделать работы в саду перед недалекой зимой: земля безделья не любит.
***
В ноябре, перед его днем рождения, завыл ветер, неся с собой холод и морось.
… Он угадал бы этот звук из тысячи. Жалобный треск дерева: оно плакало, треплемое ветром.
Георгий вышел в сад. Тот распростерся перед ним, словно прося защиты. Тонкая слива согнулась почти вдвое, ветки уперлись ему в грудь.
«Как девушка-невеста», – почему-то подумалось ему. Невольно вспомнились племянницы, уже вступившие в пору юности: они были крутобедрыми, хорошо развитыми, с крепкими руками и ногами. Но он, сколько ни силился, не мог представить себе их невестами – нежными, тонкими, светлыми. А тут, деревце – переломить одной рукой можно, а сколько в нем силы. Стоит, гнется, но не ломается.
«Милая, – подумал он с нежностью, – не бойся, я тебя в обиду не дам».
Сверху слетел уже сухой, твердый плод – видно, не заметили при сборе – больно ударил в лоб. Георгий чуть отступил и рассмеялся. Вспомнил мать: так она, бывало, стукала его ладонью по лбу, когда сердилась и хотела что-то втолковать.
Ему вдруг стало совсем легко и весело на сердце.
«Не сердись, – мысленно обратился он к матери. – Знаю, о чем просишь. Будет, кому твои серьги носить. И сад растить тоже будет кому. Я не стар еще. Я успею».
Показалось только, что деревце выпрямилось, или на самом деле ветер стих?
Трудно сказать. В ноябре погода непредсказуема.
рубиновые серьги, подаренные матерью и также как и он, любить землю.