9 января 1924 года родился Сергей Параджанов. Уникальная личность, режиссёр, подаривший миру завораживающие фильмы со своим особым киноязыком, пластикой, эстетикой и символами. Я не ставлю целью рассказывать о самом Параджанове сейчас. Его биография настолько богата и причудлива, что напоминает излюбленный им вид творчества — коллажи.
Армянин, родившийся в Тбилиси, обвинённый в сочувствии украинскому национализму за снятый им фильм «Тени забытых предков», сидевший в тюрьме за мужеложство и повторно осуждённый якобы за дачу взятки, обладатель множества кинопремий, снимавший фильмы на азербайджанском, армянском, грузинском, молдавском, русском и украинском языках, открывший новое направление в искусстве кино — поэтический кинематограф. Но прежде всего это был человек, влюблённый в красоту, ненавидевший серость, обыденность, безликость, искренне верящий в то, что «самое страшное — упустить прекрасное», и завещавший людям: «Веселитесь в полной мере, как это делал я. Есть что вспомнить. Иначе было бы жалко и себя, и жизнь! И что жизнь, если нет принципа и прихоти?».
Но наряду с этими цитатами мне вспоминается другая, полная боли, из его фильма «Цвет граната»: «И кто же разлил столько горя по этой состарившейся и изнемогшей земле?»
Страшно, но ведь именно этот отчаянный крик-стон наиболее точно отражает нашу действительность. Мир, в котором смешалось всё не как в доме Облонских (Бог с ними, с литературными героями), а в какой-то странной прихоти без принципа. Когда понятие международного права замещается понятием воли и морали отдельно взятой личности. Когда по всему миру то там, то сям льются потоки крови и реки слёз. Когда на лицах людей вместо улыбок или хотя бы простых будничных забот и хлопот (в конце концов, и это счастье) лежит окаменевшая печать беды.
Но, может быть, именно в такие моменты больше всего проявляется в людях тяга к самому простому, милому, вечному, греющему душу и сердце. К уюту и теплу — как единственному пристанищу, спасению в хаосе дикого и жестокого абсурда. К праздникам, которые близки и понятны только родившимся в СССР, — Старому Новому году (попробуй разъясни иностранцу, что это такое и почему это считается праздником), к нашему привычному, родному Деду Морозу в богатой шубе и с посохом и к Снегурочке, к накрытому столу, к подаркам — пусть не в нарядных пакетах и затейливой упаковке, а в обыкновенной бумаге. К искренним радостным лицам, не искажённым гримасой тщеславия, скуки или назидательной скорби. К умению видеть прекрасное в обыденном — в дремлющих под снегом соснах, галдящих воронах, звёздах зимнего неба.
А может, ещё и к стихам человека, воспевшего всё это так просто и нежно, что слова сразу западали в сердце и становились песней. К стихам Рубцова…
Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.
Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…
Николай Михайлович Рубцов родился 3 января 1936 года в селе Емец Северного края. Сейчас это Холмогорский район Архангельской области. Семья была большая, трудовая: родители и шесть детей вместе с Николаем. Отец воевал, но в дом после фронта не вернулся — создал другую семью. Мать умерла, когда Коле было шесть лет. Дети были разбросаны по детским домам.
Но о своём недолгом детстве в лоне семьи Рубцов всегда вспоминал с благодарной нежностью:
«На берегу реки собрались мы однажды все вместе: отец, мать, старшая сестра, брат и я, ещё ничего не понимающий толком. День был ясный, солнечный и тёплый. Всем было хорошо. Кто загорал, кто купался, а мы с братом на широком зелёном лугу возле реки искали в траве дикий лук и ели его. А вечером мать рассказывала нам сказки и пела».
Он оказался в детском доме в селе Никольском Вологодской области. Первая публикация стихов состоялась в 1957 году в газете «На страже Заполярья». В то время Николай проходил срочную службу на Северном флоте. После демобилизации жил в Ленинграде, работал разнорабочим на Кировском заводе и вступил в городское литобъединение «Нарвская застава». Заседания проходили вечерами после работы: молодые поэты читали стихи, спорили об художественных особенностях поэзии Золотого и Серебряного века.
В 1962 году был издан первый поэтический сборник Рубцова «Волны и скалы». В том же году он поступил в Литературный институт в Москве. В июле 1964 года в журнале «Октябрь» была опубликована подборка стихов Николая Рубцова.
После окончания Литинститута поэт уехал в Вологду, работал в местной газете и писал стихи. Именно тогда его в шутку стали называть «Шарфиком» — он боялся застудить горло и постоянно обматывал шею шарфом. В 60-е — начале 70-х годов вышли лирические сборники поэта: «Звезда полей», «Сосен шум», «Душа хранит».
За тончайшую, словно кружево, прозрачную лирику его называли «надеждой русской поэзии». Светлые строки его стихов ложились на душу сами собой.
А судьба его была драматичной, полной невзгод. Вздорный характер, пристрастие к спиртному… Отношения с окружающими не складывались. Особо близких друзей не было. Периодические конфликты. Один из них привёл к трагедии, оборвавшей жизнь поэта. Это случилось 19 января 1971 года, словно сбылось нечаянное и страшное его пророчество: «Я умру в крещенские морозы». Его сборник «Зелёные цветы» вышел в печать уже после смерти Рубцова.
Внешне он меньше всего соответствовал образу поэта: в какой-то нелепой шляпе, с небрежно завязанным шарфом, неловкий, стеснительный, стремительно лысеющий, он, казалось, так и не смог найти свой имидж. Но всё искупалось даром какого-то невероятно пронзительного поэтического таланта. Он умел ткать из простых слов драгоценную ткань.
Чуть живой. Не чирикает даже.
Замерзает совсем воробей.
Как заметит подводу с поклажей —
Из-под крыши бросается к ней!
И дрожит он над зёрнышком бедным,
И летит к чердаку своему.
А гляди — не становится вредным
Оттого, что так трудно ему…
Николай Рубцов трагически погиб в ночь на 19 января, на Крещение, 1971 года, на 36-м году жизни, в своей квартире. Судебным слушанием было установлено, что смерть носила насильственный характер. Он перед гибелью сильно повздорил со своей гражданской женой, поэтессой Людмилой Дербиной. Между ними завязалась драка.
«Не выдержала я пьяного его куража, дала отпор. Была потасовка, усмирить его хотела. Да, схватила несколько раз за горло, но не руками и даже не рукой, а двумя пальцами. Попадалась мне под палец какая-то тоненькая жилка. Оказывается, это была сонная артерия. А я приняла её по своему дремучему невежеству в медицине за дыхательное горло. Горло его оставалось совершенно свободным, потому он и прокричал целых три фразы: „Люда, прости! Люда, я люблю тебя! Люда, я тебя люблю!“ Сразу же после этих фраз он сделал рывок и перевернулся на живот. Ещё несколько раз протяжно всхлипнул. Вот и всё. Мне было безразлично, что будет дальше. Я сильно давила Рубцова, пока он не посинел, и после этого отпустила его. Подняла тряпки с пола, вымыла руки и пошла в милицию…»
Свои действия Дербина объяснила опасением за собственную жизнь, самообороной, вызванной грубым отношением к ней со стороны Рубцова, когда поэт бывал в нетрезвом состоянии.
Дербину осудили на 8 лет. Потом она неоднократно пыталась реабилитироваться, утверждая, что смерть поэта произошла не от удушения, а от инфаркта, что сердце его подорвано хроническим алкоголизмом.
В 1998 году Верховный суд России изучил дело Дербиной и пришёл к выводу, что оснований для пересмотра приговора нет.
Дербина не считает себя виновной и надеется теперь уже на посмертную реабилитацию. Подлинник приговора Вологодского суда засекречен до 2046 года…
«Я умру в крещенские морозы…» Мороза не было. В Вологде в тот день температура была близка к нулю градусов. После смерти Рубцова нашли маленький клочок бумаги — завещание поэта: «Похороните меня там, где похоронен Батюшков».
Константин Батюшков — одна из самых трагических фигур русской литературы, чья физическая смерть случилась на 22 года позже душевной, — был похоронен на территории Вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря.
Николая Михайловича Рубцова похоронили в Вологде, на Пошехонском кладбище.
Писателю Виктору Астафьеву принадлежат пронзительные слова о Рубцове:
«Я не стал бы очень мрачно расписывать его судьбу: во многом она творилась именно им и ещё перстом свыше указующим. Рубцов по-своему любил свою жизнь, себя в ней любил, но, как многие люди, несколько пренебрежительно к ней относился. Порой он бывал до застенчивости трогателен и скромен, особенно когда сочинял и работал. Когда он писал про себя: „Душа моя чиста“, — это было истинной правдой. Он был знаком с самыми разными слоями общества. Но никогда в его стихах не было ни грамма поганства, грязи, корысти. Поэзия не должна быть злой. Учитесь, соотечественники, у Рубцова не проклинать жизнь, а облагораживать её хотя бы за то, что она вам подарена свыше. Душа его жаждала просветления, жизнь — успокоения, но… жизнь плохо доглядывает талантливых людей, и Господь, наградив человека дарованием, как бы мучает, испытывает его этим. Чем больше дарование, тем больше муки и метания человека».
[justify]И всё же, всё же… Ни мучения, ни метания, ни тяжкие нравственные и творческие искания не вспоминаются мне так как эти строки. Такие безыскусные, но такие искренние, сердечные, добрые. Они вспоминаются мне и в Рождество, и в один из самых милых и уютных праздников — в Старый Новый год. Может,
).
С теплом души к Вам и глубоким уважением, Роза