сознанию. Просто так легче расслышать новые звуки, целые голоса, доносящиеся прямо из глубины желтого враждебного света, становящиеся все яснее по мере приближения к дому. То оживленное общение нескольких участников на незнакомом прежде языке, сопровождающееся противными и до неподдельного ужаса раздражающими слух смешками, хихиканьями, восклицаниями, намешанными в самую настоящую какофонию, от которой тело пробирает дрожь и сердце готово просто выпрыгнуть из груди, бьющееся сильно и часто. Леденящие кровь восторг, подленькие хихиканья, откровенный хохот въедаются в мозг подобно вирусу, заставляющему трепетать все сознание и тело в страхе и пытаться вырваться из-под гипнотического воздействия этого жуткого света. И пока что вся их мешанина пронзает сознание в одной конкретной точке, но постепенно все больше захватывает панораму звучания, распространяясь по всему сознанию против его воли. Постепенно жуткий и враждебный свет заполняет сознание, заполняет все тело, пока не пронзает его целиком, чтобы пролиться из него, растворив плоть и рассудок.[/b]
И вот открывает свет нутро этого страшного дома. Начинает играть мелодия, своим звуком очень сильно похожая в своем звучании на медленно растягиваемые и сжимаемые меха какой-то гармони. Продолжаются ноты то вниз, то вверх с момента перемещения сознания из отвратительного и опасного для жизни желтого света, заполненного жуткой на слух оживленной беседой, в какую-то похожую, на в то же время альтернативную реальность. Гаснет желтый свет, стихают неприятные голоса, оставляя сознание прямо перед домом под звучание подобного привычной гармони синтезатора все в том же моно формате. Все вокруг черно-белое, пронизанное черными и белыми пятнами и полосками как в старой кинопленке. Можно даже услышать этот характерный фон ретро, окружающий сознание и придающий черно-белому бытию жизни. Звучание синтезатора, окруженного ретро эффектами, придает ощущение чего-то очень близкого, что было когда-то утеряно, что требовало немедленного обнаружения и восстановления прежней неотъемлемости. Что-то родное и в то же время отталкивающее и пугающее, к чему сознание подготовлено с рождения.
И вот оно, то самое воплощение – дом в окружении трещащей на старой пленке чернобелятины. Ожидаемое, но, по-прежнему, пугающее. Нет никакого жуткого низкого фона, заставляющего сердце биться в трепете, а тело покрывается мурашками и дрожит, как было в начале трека с хрустящей под ногами сухой травой. Играет лишь один синтезатор. Но ощущения, вызываемые им, не подпускают сознание к дому ближе, не позволяют войти внутрь его. Как будто то, что внутри деревянных стен может погубить сознание навсегда. Или же (и скорее всего) вернуть туда, откуда выбралось оно, будто сбежавшее без намерения возвратиться, но остающееся принадлежащим этой силе. Стремление оказаться внутри дома и отталкивающее неприятие к нему уравновешивают друг друга в эти мгновения.
Однако, воображение, кажущееся при этом четкими воспоминаниями, само собой рисует образы людей, которые всегда были родными и близкими, которые любили и желали только благ. Но на самом деле то были жуткие создания, порожденные самим Злом с бесконечно извращенной фантазией, а потому природное физическое уродство их, лишенных чего-то человеческого, не имеет пределов отвращения. Они там, в доме, буквально кишат несметными роями, являясь источником ретранслируемой синтезатором мелодии. И кажется, что дом не имеет для них границ. Кажется, что дом и есть Преисподняя, снаружи заключенная в деревянные стены. Но большее зло, кажется, окружает дом, лишенное элементарной цветовой гаммы и восприятия времени, пораженное черными и белыми пятнами и полосками, дрожащее на древней пленке, грозящей вот-вот разложиться в прах.
И снова в доме горит желтый свет, холодный и враждебный, пугающий и отвратительный. Но можно лишь почувствовать его сейчас, каждая частица которого исходит из черных окон, кажущихся мертвыми глазницами некоего существа, что впитало Преисподнюю и Зло внутрь себя. Свет Преисподней постоянен, не прерывается ни на мгновенье, призывая лишь того, кто в данную секунду чувствует его со всей его полнотой и могуществом. Можно так сказать, что этот свет индивидуален, сияет для одного конкретного наблюдателя его, которому по силам перенести его. И, наверное, та мелодия, передаваемая из глубин дома голосом именно такого слегка режущего и едва пронзительного синтезатора, сознанию удобнее всего и воспринимается на слух легко, даже как-то мягко и гладко. И хочется, чтобы можно было воспроизвести ее в ответ, передать мощным сигналом внутрь дома, пропеть собственным ртом для передачи встречного исходящему из него сигнала. Именно поэтому тебе хотелось оказаться в густоте ночи перед домом, умирающим в бурьяне. Именно поэтому дом звал тебя, не раз и не два являлся к тебе во сне, и все-таки нашел возможность добраться до тебя и передать свое послание.
Тебе можно было бояться его и ненавидеть за то, каким дом предстал перед тобой, за его свет, который никуда не делся спустя много лет после оставления дома его хозяевами, которые были тебе хорошо знакомы. И спустя много лет к тебе пришло понимание их неприятия и антипатии. Но никуда не делась и частица этого света, хранившаяся в сознании, благодаря которой эта связь с тем, что скрывалась внутри дома с самого начала его существования, с момента твоего посещения дома в самый первый раз. И теперь связь позволила ему напомнить о себе, позволила зазвучать в твоей голове этой мелодии, от которой тебе так приятно, и которую так хочется повторить собственным голосом. И именно эта частица представила тебе черно-белое бытие вокруг дома, лишила красок и оттенков прежний знакомый тебе мир, представив его тебе таким, каков он есть на самом деле, за пределами дома. Впрочем, желтый и негаснущий свет, пронизанной какими-то нездоровыми истерическими смешками, сделал это уже давно. И такое чувство, что раздавались за твоей спиной, поглощаемые светом специально для тебя, для того, чтобы довелось тебе услышать и испытать их подлинными и неискаженными привычным тебе восприятием бытия.
И все больше и незаметнее ты проникаешься звучащему синтезатору, доносящемуся из-под стен дома. Все сильнее он завораживает с каждой нотой – одиночной и двойной – твое сознание, все дальше уводит он тебя от восприятия пестрой цветовой гаммы знакомого тебе прежде мира, приближая сознание к дому, но оставляя, в то же время, тебя на одном месте, не подпуская к дому ни на шаг. Пройдя через его свет, и оказавшись внутри деревянных стен, ты пребываешь в состоянии беспомощной жертвы, желающей вырваться из-под воздействия этой страшной силы, что недавно подтащила тебя к себе, а теперь выплюнула, но все еще не отпускает, требуя от тебя попыток сопротивляться. И чем больше твое стремление высвободиться под воздействием мелодии, тем сильнее хватка ее.
Это здравый смысл, убаюканный светом в доме, противится твоему сердцу, в мгновение ока пробудившийся под тонкие и острые звуки синтезатора, пробудившийся под голосами, доносящимися из дома. Будто ожили они спустя давность лет, на самом деле выбравшись откуда-то снизу, не до конца задавленные прочими воспоминаниями.
Много чего пробуждается и оживает в этот миг в сознании. И на смену первичному страху приходит нечто иное, куда более сильное в сравнении с ним. Дом не пускает внутрь, желая как можно больше твоего сопротивления его же силе, его свету, исходящему едва ли не из-под земли, на самом деле, открывшемуся в твоей собственной голове. И на самом деле это так. Кажется дом некоей конечной точкой – губительной для тебя, но вместе с тем единственной спасительной после пройденного пути в густоте ночи в самые заросли сухого бурьяна, издающего жуткие звуки из разбитых напрочь окон. И хоть кажется она в шаговой доступности, окруженная в какой-то момент ставшей враждебной по отношению к тебе реальностью, вроде красочной и яркой, а на деле черно-белой дешевкой, требующий оставаться холодным рассудок твердит, что не должно быть тебя здесь. Желтый свет – обман, за которым куда более печальные последствия. На входе в дом тебе не достигнуть этой конечной точки, ты, скорее, вернешься в самое начало своего пути. Холодный рассудок предупреждает о цикличности, спрятанной в доме, о цикличности света, заключенной в нем, о том, что конечной точки не может быть по определению, и ты снова вернешься сюда: в густоту ночи и сухие заросли по велению света, часть которого сохранилась в тебе с рождения.
Но там та сила, которую ты помнишь много лет. Разве не прекрасна она? Разве не чудесна она в своем смысле? Разве не хочется тебе испытать ее снова во всей ее полноте? Раве не ласков к тебе электрический желтый свет?
И в том главное предостережение непрерывной мелодии, в том главное предостережение, исходящее из стен дома. И не отпустит его свет тебя пока велико желание войти внутрь него. Ибо не примет дом тебя вновь. Там, внутри желтого света весь Страх и Ужас, все, что помнишь ты до мельчайших подробностей, и они и есть то, что противится твоей воле пройти через защиту, оградившую дом от тебя. Просто потому, что нет в тебе готовности испытать их снова, последствия которых известны тебе лучше кого бы то ни было. И ты знаешь, что так оно обстоит на самом деле. И все, что можешь ты, все должное от тебя – помнить лишь радость, хранимую тобой в качестве электрического желтого света. Помнить, несмотря на черно-белое мироздание вокруг дома. И только она продолжит твой путь в то время, как все остальное в твоих воспоминаниях лишь обозначит новое прежнее начало.
Ибо ошибки ничему не учат, на самом деле. И только будут отдалять конечную точку проходимого пути, будут возвращать в начало его снова и снова.
И в том и заключается подлинная радость хранимого внутри электрического света как невозможности возврата в начало. И потому и невозможен Абсолют (темный), отринувший свет, ведущий лишь в глубокую бездну. И потому не допустит он своего рождения, от которого не спастись. Всегда найдет он способ собственного недопущения, даже если черно-белое бытие кажется бесконечным и гнетущим, а густота ночи будет заставлять цепенеть жилы в трепетном страхе. Ибо стремление к нему состоит из боли, из страха и ужаса, из ошибок, из сомнений.
Ибо стремление к нему состоит из приятной ностальгии, пробившейся сквозь черно-белые воспоминания, нарушаемые черными и белыми пятнами и полосками дрожащей кинопленки, циклично звучащей в формате моно где-то глубоко в мозгу.
тишина
