Подлодка

управления лежит приготовленная оптическая система ночного наведения, вокруг которой суетятся три человека: проверяют механизм пуска торпед.
Мне показалось, что кто-то произнес:
– Целая вереница посудин – мы просто обязаны попасть в них!
И снова на мостик. Сейчас 19.30. Здесь собрались все офицеры, за исключением инженера-стажера. Шеф забрался на стойку целеуказателя и уселся там, как охотник в засаде на дереве. Наш курс – 180 градусов. Небо позади столбов дыма расслоилось на кроваво-красные полосы, словно там поставили гигантскую палатку. Солнце опустилось за тучи. Красные тона медленно переходят в бледно-шелковистую зелень. Несколько облаков с рваными краями медленно плывут низко над линией горизонта, все еще подсвеченные закатным светом. Своим плавным движением, залитые розоватым оттенком, с вкраплениями более ярких блесток, они похожи на каких-то экзотических золотых рыбок с широкими хвостами. Их чешуя, сверкая и искрясь, отражает падающий на нее свет, а затем снова меркнет. Иногда на них появляются темные пятна, похожие на отпечатки пальцев.
На востоке встает ночь. Один участок неба за другим заполняется темнотой, которую мы ожидали с таким нетерпением.
– Штурман, запишите: «19.30 – сумерки – горизонт немного приблизился – ясно различимо построение конвоя в четыре колонны – ночью собираемся атаковать». Будем считать это черновым наброском для занесения в боевой журнал.
Старик отдает приказание в машинное отделение. Рев дизелей незамедлительно сбивается с ритма и стихает. Опять вокруг нас слышны лишь звуки бесконечного странствия по волнам. Белая грива нашего кильватера исчезает, превратившись в ярко-зеленый шлейф, тянущийся по пятам за нами.
Теперь мы оказались далеко впереди конвоя. Замысел заключается в том, что несмотря на быстро ухудшающуюся видимость у нас еще будет достаточно времени заметить их каждую смену курса, чтобы скорректировать наш таким образом, чтобы палубные надстройки пароходов все время оставались низко над горизонтом.
В небе уже появился диск луны, как будто из белого мела, который постепенно начинает светиться.
– Может, придется еще чуть-чуть подождать, – обращается ко мне Старик.
Не успел он договорить, как наблюдающий за правой кормовой зоной сообщает:
– Мачты сзади по ходу!
Все наши бинокли разворачиваются в том направлении. Я ничего не вижу.
– Черт его дери! – бормочет Старик.
Я скашиваю на него глаза, чтобы понять, куда направлен его бинокль. Затем я навожу бинокль на горизонт и начинаю медленно вести влево, стараясь повернуть его на тот же угол. С большим трудом можно отличить горизонт от вечернего неба. Я продолжаю искать. Есть! Действительно, мачта! Тонкая, как волос! Дымного плюмажа нет – значит, корабль сопровождения. Корвет? Эсминец? Тральщик, описывающий свой большой ежевечерний круг, чтобы очистить окрестности от мин до наступления темноты?
Они уже заметили нас? В их «вороньих гнездах» всегда сидят лучшие моряки!
В любом случае, мы оказались прямо перед ними с западной стороны, где тьма еще нигде не сгустилась в достаточной степени. Мы слишком четко выделяемся на фоне горизонта.
Почему Старик ничего не предпринимает? Он сгорбился, как гарпунер у своей пушки, ожидая, когда снова забьет фонтан кита. Не отнимая от глаз бинокль он командует:
– Обе машины – самый полный вперед!
Никаких указаний относительно рулей глубины. Никакой команды к погружению.
Турбины взревели. Лодка прыгнула вперед. Бог мой, эти белые буруны кильватерного следа выдадут нас Томми! Конечно же, наш корпус выкрашен в серый защитный цвет, но этот белый след и синеватое облачко выхлопных газов над ним… Сейчас дизели изрыгают из себя столько дыма, как неисправный трактор. Затянутый плотной пеленой выхлопов, горизонт за нашей кормой полностью пропадает, а вместе с ним и иголочка мачты. Я не могу понять, вырастает она или уменьшается.
Если мы не можем разглядеть их, может, они нас тоже не видят.
Дизели угрожающе рычат. Они по-настоящему вгрызаются в топливные запасы шефа.
Я замечаю, что шеф исчез с мостика. Бинокль Старика по-прежнему смотрит за корму. Мы не отклонились от нашего курса ни на градус. Штурман вместе с ним всматривается назад.
По прошествии некоторого времени Старик отдает приказание обеим машинам малый вперед. Длина кильватерного следа сокращается. Постепенно сизая дымка за нами рассеивается. Старик и штурман пристально рассматривают горизонт. Я делаю то же самое, сантиметр за сантиметром. Ничего.
– Хм! – произносит Старик. Штурман хранит молчание. Он держит бинокль в равновесии меж вытянутых больших и средних пальцев. Наконец он отвечает:
– Ничего, господин каплей!
– Вы записали, когда мы заметили их?
– Jawohl, господин каплей! В 19.52.
Старик подходит к люку и передает вниз:
– В журнал: «19.52. Заметили корабль сопровождения» – Записали? – «Ушли, развив максимальную скорость на поверхности – Эскортирующий корабль не увидел нас за дымовой завесой нашего выхлопного газа» – Успеваете? – «за завесой нашего выхлопного газа».
Так вот что это было на самом деле. Старик преднамеренно использовал выхлопы.
Мое сердце неистово колотится.
– Увлекательно, правда? – спрашивает он. Затем – новая неожиданность. С западной стороны высоко в небо взлетает ракета; она зависает наверху на некоторое время и, описав дугу, похожую по форме на ручку трости, падает вниз и гаснет.
Капитан первым опускает бинокль:
– Что бы это могло означать?
– Они меняют курс! – высказывает догадку штурман.
– Возможно – а возможно, вызывают эсминцы, – ворчит капитан. – Мы не хотим, чтобы они именно сейчас загнали нас под воду. Смотрите в оба, господа! Дневной отдых закончился, – и вскоре добавляет:
– Выпустить ракету – да они, видно, с ума сошли!
Штурман обращается к хроникеру в глубине лодки:
– Осветительная ракета над конвоем на десяти градусах – и отметьте время!
– Забавно, – снова бормочет Старик. Затем он поворачивает лицо к луне. – Будем надеяться, что мы скоро избавимся от этой гадости!
Я стою рядом ним и смотрю в направлении его взгляда. Луна похожа на человеческое лицо: упитанное, круглое, с лысой головой.
– Точь-в-точь удовлетворенный завсегдатай борделя, – отзывается о нем второй вахтенный офицер.
– «Двое, созерцающие луну», – негромко говорю я сам себе.
– Что вы сказали?
– Да так, ничего – название картины Фридриха.
– Какого Фридриха?
– Каспара Давида Фридриха – немецкого романтического художника.
– Ясно. Любитель природы…
– Мачты стали выше! – перебивает нас штурман.
Конвой, должно быть, повернул в нашу сторону.
– Опять сменили курс!
Снизу сообщают новое положение руля:
– Курс – двести градусов!
Луна украсилась широким радужным ореолом.
– Хоть бы ты пропала, – еле слышно бурчит капитан. Затем он громко осведомляется о расходе топлива.
Моментально является шеф, словно он подслушивал неподалеку в ожидании этого вопроса. Он рапортует:
– Остаток сверили в 18.00, господин каплей. К настоящему моменту, в связи с максимальной скоростью, мы израсходовали не менее шести тысяч литров. Резервов практически нет.
– У Первого номера еще осталось немного растительного масла для камбуза, – не унывает Старик. – А когда и оно закончится, мы пойдем домой под парусами.
Я усаживаюсь на мокрый от брызг выступ рядом с платформой зенитного пулемета. Мимо меня проносятся непрестанно меняющие свои очертания белые полосы пены. Отражение луны на воде за нашей кормой дрожит, колеблемое расходящейся кильватерной волной. Мириады крошечных осколков складываются в новый узор калейдоскопа. Прозрачный океан светится изнутри неисчислимым количеством мельчайших зеленоватых точек. Корпус лодки явственно очерчен на фоне сияния – это планктон. Стальные полосы ограждения отбрасывают резкие тени на обрешетку палубы, прочерчивая на ней темные линии, разрываемые отдельными прутьями на части и складывающиеся вместе с ними в грани бриллианта. Эти грани двигаются. Полоса тени от ограждения падает на мои сапоги: наверно, лодка разворачивается в направлении конвоя.
Внезапно снопы лучей бледно-зеленого света, похожие на распущенные веера, озаряют небосклон.
– Северное сияние! Только его и не хватало! – раздается голос капитана.
Через весь небосвод протянулась гирлянда сверкающих стеклянных трубок, похожих на те, что свисают у нас дома с люстры в гостиной. По этой стеклянной занавеске волнами пробегает то бриллиантово-зеленое, то белое свечение. Из-за горизонта в небо тянутся переливающиеся копья, потухают, вспыхивают снова, слегка меркнут, вновь вытягиваются в длину по мере того, как становятся ярче. Вода вокруг лодки искрится, как будто усыпанная светлячками. Наш кильватерный след превращается в блестящий шлейф.
– Прямо как праздничный фейерверк, – отзывается о зрелище капитан, – Мило, но для нас не совсем кстати.
По коротким фразам, которыми обменялись капитан и штурман, я догадался, что они обсуждают, стоит ли нам атаковать середину конвоя на встречном курсе, двигаясь навстречу неприятелю. Штурман задумчиво поводит головой справа налево, затем – в обратную сторону. Старик, похоже, тоже колеблется.
– Лучше не будем! – наконец объявляет он и поворачивается к луне. Она похожа на почти идеальный круг, прорезанный в чернильном полотне неба, восхитительное белое пламя, которое светит, подобно газовому фонарю, белым, как мел, но необычайно ярким светом. Несколько туч дрейфуют от одного края небосвода к другому, как серые льдины. Оказавшись в свете луны, они тоже начинают светиться; местами эти небесные айсберги кажутся украшенными россыпью сапфиров.
Внизу, под луной, океан напоминает огромный лист смятой фольги, искрящейся и сверкающей, отражающей лунное сияние одновременно тысячами лучей. Такое впечатление, будто лунный свет заставил океан застыть в изумлении. Волн нет – лишь неподвижные груды бриллиантов. Внезапно мне вспомнилась сцена в баре «Ройаль» в ночь перед нашим выходом – Томсен. Не надо думать сейчас об этом.
Невзирая на лунный свет, Старик пытается подкрасться поближе к конвою, надеясь на наш темный задний план и, вероятно, полагаясь на ослабнувшую бдительность моряков конвоя.
Конечно же, мы невысоко высовываемся из воды, и при такой скорости от нашего носа расходятся не очень заметные волны. Если бы мы могли повернуться к врагу в фас, носом или кормой, мы были бы практически не видны. К сожалению, сейчас это невозможно: мы вынуждены следовать вместе с конвоем параллельным курсом, немного опережая корабли.
Почему вокруг такого большого конвоя так мало эскорта? – задаю я себе вопрос. Неужели для прикрытия своих флангов Томми смогли выделить лишь один корабль? Или мы уже оказались между внешним кольцом защиты и самим конвоем?
Старик знает, что надо делать. Это у него не первый конвой. Он отлично изучил тактику противника. Однажды он даже наблюдал в перископ глубинную атаку, направленную против него самого. Капитан эсминца решил, что лодка лежит глубоко в установленном месте, которое Старик уже давно успел покинуть. Старик полностью остановил двигатели, лодка зависла на перископной глубине, а он наблюдал, как эсминец утюжит