Подлодка

прищуривает глаза. Похоже, он еще не закончил свое сочинение.
– Штурман!
– Jawohl, господин каплей!
– Добавьте вот еще что: «Скорректированное направление – двести пятьдесят градусов: море огня – ослепительное зарево. Считаю, что это пораженный нами танкер».
Старик отдает приказание рулевому:
– Курс – двести пятьдесят градусов!
Я обвожу взглядом собравшихся вокруг, и у всех вижу безразличные лица. Лишь второй вахтенный слегка нахмурился. Первый вахтенный офицер, не выказывая никаких эмоций, смотрит в пустоту. Штурман пишет за «карточным» столом.
И на корме, и в носовом отсеке устраняют неисправности. Постоянно кто-то с промасленными руками проходит через пост управления, чтобы отрапортоваться первому вахтенному, который взял на себя управление рулями глубины. Все они делают это шепотом. Никто, кроме Старика, не осмеливается говорить в полный голос.
– Еще полчаса, и мы перезарядим торпеды, – произносит он и обращается ко мне. – Самое время выпить.
Он явно не собирается покидать пост управления, и я поспешно отправляюсь на поиски бутылки с яблочным соком. Мне совсем не хочется никуда идти. Когда я пролезаю сквозь люк, ноет каждый мускул. Ковыляя мимо Херманна, я замечаю, что он весь поглощен своей ручкой гидрофона. Но мне пока абсолютно безразлично, что он там пытается услышать.
Неважно, каковы были донесения, но спустя полчаса Старик отдает команду перезарядить торпеды.
В носовом отсеке бешено кипит работа. Сырая одежда, свитеры, кожаное обмундирование и всевозможное барахло свалено в кучу перед люком, а палубные плиты подняты.
– Восхвалите Господа нашего трубами и кимвалами, – заводит речитативом торпедный механик Хекер. – Наконец-то хоть места здесь прибавится, – поясняет он мне, вытирая с шеи пот вонючей тряпкой, претендующей на звание полотенца.
Он поторапливает своих кули:[78]
– Поторапливайтесь, ребята, поторапливайтесь – поднимайте их повыше!
– Мазнуть разок вазелином, и прямиком в дырку! – Арио, в притворном возбуждении повиснув на цепях талей, начинает рывком выбирать их, подбадриваемый хекеровскими хау-рук.[79] – Да! – Да! – Трахай меня! – Трахай! – Ты, похотливое животное… о!.. о!.. да!.. да!.. – Давай же, маленький негодник! – О, да! – Ты… – Вот так! – Глубже! – Не останавливайся! Еще! Еще!
Я потрясен, что в такой сумасшедшей запарке у него еще остается дыхание на это. У другого моряка, который тоже тянет тали, ожесточенное выражение лица. Он притворяется, что не слышит Арио.
Когда первая торпеда оказывается внутри пускового аппарата, Берлинец, расставив ноги, отирает с торса пот ручным полотенцем, затем передает грязный лоскут Арио.
Появляется первый вахтенный, чтобы посмотреть, как укладываются в отведенное время. Люди работают как одержимые. Никто ничего не говорит, слышны только хау-рук Хекера да иногда сдавленные проклятия.
Вернувшись в кают-компанию, я нахожу Старика, вытянувшего прямо перед собой ноги в своем привычном углу на койке шефа, откинувшегося на спину, как человек в конце долгой, утомительной железнодорожной поездки. Его лицо запрокинуто вверх, рот приоткрылся. Из уголка тянется ниточка слюны, пропадающая в бороде.
Я не знаю, что делать. Ему нельзя лежать здесь, в таком виде, чтобы его видели все, снующие мимо. Я громко откашливаюсь, будто у меня запершило в горле – и Старик моментально пробуждается, выпрямившись в один миг. Но он ничего не говорит, лишь жестом приглашает присесть.
Наконец он спрашивает, запинаясь:
– Как там дела на носу?
– Одна рыбешка уже внутри трубы. Они там уже все почти готовы. Я имею ввиду людей – не работу.
– Хмм! А на корме вы были?
– Нет, там слишком много работы.
– Да уж, там должно быть действительно погано. Но шеф справится: он чертовски искусный танцмейстер.
Затем он кричит в сторону камбуза:
– Еду! И для вахтенных офицеров тоже.
И теперь обращаясь ко мне:
– Никогда не стоит упускать случай отпраздновать победу – хотя бы только куском хлеба и маринованным огурцом.
Приносят тарелки, ножи и вилки. Вскоре мы уже сидим за правильно сервированным столом.
Я повторяю про себя, как идиот: «С ума можно сойти – просто рехнуться». Перед моими глазами – гладкий чистый стол, тарелки, ножи, вилки, чашки, освещенные уютным электрическим светом. Я уставился на Старика, помешивающего чай блестящей ложечкой, на первого вахтенного офицера, разделывающего колбасу, на второго вахтенного, разрезающего вдоль маринованный огурец.
Стюард задает мне вопрос, не хочу ли я еще чаю.
– Я!? Чаю? Ах, да! – его вопрос не сразу доходит до меня. В моей голове еще гремят сотни глубоководных разрывов. Каждый мускул ноет от отчаянного напряжения. У меня свело правое бедро. При каждом укусе я ощущаю свои челюстные мускулы – это от сильного стискивания зубов.
– На что вы там так пристально смотрите? – спрашивает капитан с набитым ртом, и я поспешно подцепляю вилкой кусок колбасы. Не позволяй глазам закрыться. Ни в коем случае не начинай размышлять. Жуй, тщательно пережевывая пищу, как ты обычно делаешь. Переведи глаза. Моргни.
– Еще огурчик? – предлагает Старик.
– Да, пожалуйста – спасибо!
Из прохода доносится глухой топот. Это Инрих, что ли, сменивший в рубке акустика Херманна, пытается обратить на себя внимание? Громкий топот сапог, затем он объявляет:
– На двухстах тридцати градусах – глубинные взрывы.
Его голос звучит намного выше, чем Херманна, тенор вместо баса.
Я пытаюсь сопоставить его рапорт с нашим курсом. Два румба по левому борту.
– Ну, пора всплывать, – говорит Старик с полным ртом. – Корабельное время?
– 06.55, – отвечает штурман с поста управления.
Старик поднимается, дожевывая пищу, стоя ополаскивает рот большим глотком чая, и в три размашистых, уверенных шага оказывается в конце прохода:
– Через десять минут мы всплываем. Занесите в журнал: «06.00, зарядили торпеды. 06.55, на двухстах тридцати градусах слышны глубинные взрывы».
Затем он возвращается и опять забивается в свой угол.
Появляется запыхавшийся Хекер, глотающий ртом воздух. Ему приходится сделать пару глубоких вдохов, прежде чем он может выдавить хоть слово. Боже, взгляни на него! Пот течет с него ручьями. Он еле стоит на ногах, докладывая:
– Четыре носовых торпеды заряжены. Кормовой аппарат…
Он собирается продолжить, но Старик перебивает его:
– Очень хорошо, Хекер; ясно, что мы пока не в состоянии добраться до него.
Хекер старается принять суровое выражение лица, но теряет равновесие. Он удержался от падения лишь потому, что успел ухватиться за верх шкафчика.
– Ох уж эта молодежь! – замечает Старик. – Иногда они просто удивляют! – И потом добавляет. – Когда торпеды заряжены, чувствуешь себя совсем по-другому!
Я догадываюсь, что сейчас у него есть всего одно желание – атаковать эсминец, который гонял нас. Он снова поставит все на одну карту, но, вне всякого сомнения, он задумал что-то еще…
Он решительно встает, застегивает на своей дубленой безрукавке три пуговицы, поглубже натягивает фуражку на голову и направляется на пост управления.
Объявляется шеф, дабы сообщить, что неисправности в кормовом отсеке устранены при помощи материала, оказавшегося на борту лодки. Оказавшееся на борту лодки – это тоже самое, что подручный материал, то есть ремонт – временный.
Я пролезаю на центральный пост следом за Стариком.
Вахта мостика уже находится в полной готовности. Второй инженер занял позицию за операторами рулей глубины. Лодка быстро поднимается. Скоро мы окажемся на перископной глубине.
Не тратя времени на слова, Старик поднимается в боевую рубку. Заработал мотор привода перископа. Опять раздаются щелчки, перемежаемые паузами. Я не в силах нормально дышать, пока сверху не доносится громкий, чистый голос:
– Всплытие!
Эффект от выравнивания давления подобен удару. Мне одновременно хочется и заорать, и как можно глубже вдохнуть воздуха, но вместо всего этого я просто стою, как и все остальные, собравшиеся тут. Действуют лишь мои легкие, закачивая внутрь меня свежий морской воздух. Сверху раздается голос капитана:
– Запустить оба дизеля!
Сзади, в машинном отделении, сжатый воздух врывается в цилиндры дизелей. Поршни заходили вверх и вниз. А теперь зажигание! Дизели очнулись. По лодке пробежала дрожь, сильная, как первый рывок трактора. Трюмные помпы гудят, вентиляторы гонят воздух сквозь всю лодку – обилие звуков расслабляет нервы не хуже горячей ванны.
Я вылезаю на мостик вслед за наблюдателями.
Боже мой! Над горизонтом полыхает чудовищный пожар.
– Это – третий пароход! – кричит капитан.
На фоне темного неба я различаю черное облако, поднимающееся над огненным адом: столб дыма, извиваясь подобно гигантскому червю, уходит ввысь. Мы направляемся прямиком к нему. Вскоре становятся хорошо заметны очертания носа и кормы судна, но его середина почти что неразличима.
Ветер доносит острый, удушливый запах солярки.
– Перебили им хребет, – отрывисто бросает капитан. Он приказывает полный вперед и меняет курс. Теперь наш нос смотрит прямиком на зарево.
Огненное сияние мерцает, подсвечивая снизу огромные облака дыма, и за смогом нам становятся видны языки пламени.
Время от времени целое облако расцвечивается изнутри желтыми сполохами, а некоторые вспышки возносятся ввысь, словно осветительные ракеты. Взрываются настоящие ракеты, чей кроваво-красный свет пробивается сквозь дымовую завесу. Их отражения пробегают по темной воде между нами и горящим транспортом.
Единственная мачта торчит обуглившимся грозящим перстом из моря бушующего пламени, выделяясь на его фоне. Ветер несет дым на нас, словно корабль хочет укрыться и уйти на дно незаметно. Виднеется лишь корма танкера, напоминающая почерневший блокшив старого парусника. Должно быть, она накренилась в нашу сторону: когда ветер относит дым, я различаю наклонившуюся палубу, несколько надстроек, обрубок, бывший прежде погрузочным краном.
– Можно не стрелять по новой! – сиплый голос капитана кажется простуженным. Его слова перетекают в хриплое клокотанье, которое, кажется, тонет в пьяном смехе.
Тем не менее, он не приказывает лодке отвернуть в сторону. Напротив, мы медленно подходим все ближе и ближе к самому пеклу.
Вокруг всей кормы танкера из воды высовываются темно-красные языки пламени: само море горит. Это разлилось топливо.
– Может, нам удастся выяснить ее имя! – говорит капитан.
До нас долетает треск, как от горящего хвороста, потом раздается резкий свист и щелчки. Теперь море становится желтым, отражая пламя, охватившее корму, и красным – от полыхающего горючего.
И нас всех тоже охватывает это алое зарево. Каждая прорезь нашего ограждения отчетливо видна на фоне беснующегося пламени.
Я поворачиваю голову. Все лица покраснели – окровавленные уродливые маски.
Прогремел еще один взрыв. А потом – я насторожил свой слух – разве не чей-то крик раздался? Могли на борту остаться люди? Разве не заметил я только что машущую руку? Я сощуриваю глаза, но в бинокле видны лишь пламя и дым. Ерунда, никакой человеческий голос не может доноситься из этого ада.
Что Старик собирается предпринять? Он постоянно