Миф о "белом терроре"

когда командир находится на поле боя со своими войсками, а не в штабе. Насколько надёжен такой свидетель? Огромной популярностью в просоветской среде пользуются цитаты из Грейвса. Якобы, тоже как взгляд изнутри. Да ещё и интервент, он по определению должен быть объективен. Но Грейвс в Сибири прославился не столько своим нейтралитетом, сколько явной поддержкой большевиков в ущерб белым, в чём его обвиняли генералы Семёнов, Сахаров и  Молчанов. Последний даже собрал множество доказывающих это документов, которые погибли во время «случайного» пожара. О том, что Грейвс работает на руку красным прямо говорил и другой представитель интервентов, генерал Нокс. Учитывая все эти подробности, какая вообще может быть объективность? 
К слову сказать, все вышеперечисленные источники без соответствующих комментариев и без малейшей попытки анализа содержатся в недавно вышедшей «Хронике белого террора». Помимо них, присутствует платный агент ОГПУ Достовалов, помогавший убивать Кутепова; перебежчик Слащов, алкоголик и наркоман; Раевский, который умудрился перепутать внешний портрет Манштейна с Бабиевым и у которого Врангель «по слухам» в Константинополе торговал вином. Белыми в этой «хронике» становятся японцы, турки, чехи и петлюровцы. Жертвами «террора» выступают убийцы десятков людей, палачи Немичи и др, а также убитые с оружием в руках, т. е. в бою, красноармейцы и чекисты. Собраны все советские штампы и мифы, включая пресловутых бакинских комиссаров. Историк Д. Соколов, сообразуясь с этими нелепостями, свою рецензию на данную книгу так и озаглавил «Белый террор глазами большевиков». Ещё точнее было бы назвать «Хроникой советской пропаганды». Хотя при поверхностном взгляде требования объективности соблюдены. Есть белые, есть красные свидетельства. Только белые представлены, зачастую, перебежчиками, штатными и нештатными агентами советских спецслужб, а о правдивости красных источников, писавшихся под жёстким партийным надзором, и говорить не приходится. Такая изначально предвзятая «объективность» вполне в русле советской исторической традиции.
Недалеко ушли от неё и приверженцы концепции, что террор был и с той, и с другой стороны. Эта псевдо-демократическая риторика заключает в себе старые советские нарративы. Равная ответственность, на которой настаивают претендующие на «объективное изучение истории», как они это понимают, служит оправданию большевистских методов. Во-первых, тезис о неизбежной жестокости Гражданской войны подводит к мысли о неизбежности Красного террора. Во-вторых, изображение противников большевиков в самых негативных красках, убеждает, что они были не лучше, следовательно, сами большевики были не так уж и плохи.  В том то и дело, террор был только с одной стороны, а с другой была попытка этому террору помешать, попытка невиданно самоотверженная и беспримерно благородная. Если  в условиях Гражданской войны, когда речь шла о полном уничтожении целых классов и слоёв общества, а что к этому всё идёт, сомнений быть не могло, если в таких условиях расстреливались часто без суда и следствия  проповедовавшие массовые убийства, либо сами этим промышлявшие комиссары и чекисты, как можно называть эту даже необходимую меру «террором»? Журналист, эмигрант Суворин так комментировал этот момент: «Все суждения досужих людей о ненужной жестокости во время гражданской войны рассыпаются как пыль перед страшной действительностью. Этого можно добиваться у себя в кабинете за письменным столом, а не в казачьей степи. Положить конец этому ужасающему самоуничтожению можно только лишь утопив в их собственной крови главных виновников небывалой смуты». 
Всё время Гражданской войны жестокость шла по нарастающей только у красной стороны. С белой как раз происходило обратное. В Первом Кубанском походе добровольцы пленных не брали, чем историки невежественные и бессовестные пеняют. Правда, и белых в плен не брали (если и брали то, чтобы поиздеваться: как то было с забитыми лопатами раненными в Елизаветинской и сожжённым живьём Жебраком). Пленных тогда негде было содержать и некем охранять. Добровольческая Армия не стояла на месте, постоянно дралась и таяла из-за убыли ранеными и больными. Впрочем, и эта жестокость была относительной, никак не выходя за рамки законов военного времени. Участник похода, корниловец Левитов вспоминал: «Действительно в половине 1-го Кубанского похода в плен не брали. Это на деле выражалось в том только, что мы проходили, не пристреливая, мимо тех, кто лежал, быть может симулируя, но в бегущих от нас велась стрельба». Да и можно ли ожидать гуманности у тех, кто, «без сучка, без задоринки» прослужив пять, десять и более лет, вдруг вынужден был бежать с фронта без формы, пряча заслуженные награды? Можно ли требовать гуманности у тех, кто находил трупы своих  сослуживцев с выколотыми глазами, содранной кожей и порой оторванными половыми органами? Гуманность тут неуместна и, если уж говорить о справедливости, то вообще преступна. Убийцу надо остановить любой ценой. Можно ли было удержать от решительных действий молодых мужчин, воевавших и дорожащих честью (а офицеры дореволюционной армии ею дорожили), если их честь нарушали и оскверняли всё самое святое для них?
Как можно говорить о каком-то «терроре», когда все армии Белого движения минимум на треть, а к концу войны более чем наполовину, состояли из пленных красноармейцев, что нередко оборачивалось случаями, когда солдаты убивали своих офицеров и перебегали к врагу? В наших замечательных, лучших в мире фильмах мы о этом периоде слышим и видим, как бедны, как нищи были красноармейцы, как они, бедные, недоедали, как они, сердечные, плохо были одеты. На самом то деле это белые воевали так. Представьте себе армию, лишённую материальной базы — обмундирования, питания, боеприпасов, но при этом сражающуюся. Потом, конечно, белое командование добилось поставок причитавшегося ещё по обязательствам Первой Мировой войны, а поначалу то патроны и снаряды доставать могли только в бою. В начале был лишь голый энтузиазм, на котором держались армии. К услугам красных же с самого начала противостояния были материальные ресурсы всей страны.
Уравнивание белых и красных недопустимо потому, что никогда ещё так явно не разделялись качество и количество, благородство и подлость, добро и зло. Начать с того, что саму войну (гражданскую) развязали большевики. Даже если забыть свержение действующего и вполне законного правительства, убийства офицеров, даже если оправдать Брестский мир и открытое сотрудничество с воюющем против России противником, будущие белые генералы всего лишь не подчинились преступным по форме и по сути приказам, которым и не должны были подчиняться (они присягали Временному Правительству, а приказывать им взялись Советы). Красные же в ответ на этот демарш сразу прибегли к карательным мерам. Зверская расправа над Духониным даже вошла у большевиков в поговорку: «Отправить в штаб Духонина». Можно ли в таком случае обвинять боевых офицеров, что они не стали всовывать голову в уготованную им петлю, а предпочли защищать с оружием в руках свою жизнь (что является неотъемлемым правом любого человека) и своё Отечество (в чём и состоит долг офицера)? Журналист-эмигрант, князь Щербатов давал доходчивое объяснение сути этой борьбы: «Белое движение было реакцией духовно здоровых сил страны на национальное, государственное, политическое и культурное разложение и падение, связанное с революцией и насильственным захватом власти большевиками, развязавшими в России Гражданскую войну».
Изначально разный контингент пополнял ряды противоборствующих сторон. Помимо офицеров к белым стремилась учащаяся молодёжь, идеалистически настроенная, и лучшая часть интеллигенции. Простыми рядовыми (не пропагандистами, а на боевых должностях) служили профессор математики Даватц, профессор Московского университета Алексеев, учитель Земской школы Нашивочников, сын министра студент Кривошеин, сын преседателя Гос. Думы Головина, сын академика, юрист по образованию Ольденбург, сын миллионера А. Соломон, будущий советский драматург Шварц. Интеллигентные большевики Бабель и Фурманов в Красной армии занимали привилегированное положение. Определённый процент среди бойцов и возглавителей Белого движения составляли потомственные или выслужившиеся (для чего достаточно было иметь чин полковника или орден св. Владимира) дворяне, в благородство которых легче поверить, чем в идеализм революционеров, вчерашних подпольщиков, промышлявших «эксами», налётами и организацией террористических актов. Граница между уголовными и политическими преступниками была весьма зыбкой. Котовский, Тер-Петросян, Винницкий, Махно — тому пример.
Даже внешне разительно отличие белых и красных. С фотокарточек белогвардейцев на нас смотрят красивые благородные лица, с нашивками за ранения и крестами на груди. От фотографий чекистов и рядовых красноармейцев бросает в дрожь. Это либо мефистофелевского типа козлинобородые рожи  с сумасшедшими глазами, либо олигофренические морды с массивными бульдожьими челюстями. Как отмечал белый офицер Апухтин: «До чего же эти самые ярые большевики были уродливы! Природа их обидела, и они были преисполнены ненавистью ко всему, что красиво и нормально».
Столь же различны были и методы командования. Сам основатель Белого движения Корнилов погиб в бою, такой же смертью пали командовавшие дивизиями генералы Марков, Дроздовский, Бабиев, Агоев, Мамонов и командовавшие полками генерал Раден, полковники Неженцев, Индейкин, Жебрак, Пашкевич, Гаттенбергер, Ассиер, Аландер. Прославленный марковец генерал Тимановский умер от тифа в вагоне среди простых солдат.  Главнокомандующий генерал Каппель, во время тяжёлого Сибирского Ледяного похода забывший о собственном благополучии, получил обморожение, от которого и скончался. Князь Ливен, после ранения в живот с раздроблением таза, тем не менее нашёл в себе силы, чтобы, стоя, приветствовать своих солдат, отправлявшихся в поход на Петроград. Редкий из белых военачальников не был ранен хоть раз и тяжело будет найти среди красных «вождей» того, кто бы сам непосредственно воевал и сам водил людей в атаку. Генерал Бабиев — более 14 ранений, генерал Павличенко — 17 ранений, генерал Кислицин — 14 ранений, генерал Резухин — 17 ранений, полковник Кондратьев — 19 ранений. Подобных персоналий у красных, тем более на командных должностях не было. Весьма символично, что первый Георгиевский кавалер и первый полный Георгиевский кавалер в Мировую войну Крючков и Пашнин, оба воевали за белых. Нелишним будет напомнить, что первым из офицеров эту почётную награду получил Врангель.
Разными были и методы воевания. Белые с первых дней Кубанского похода и до последних боёв в Крыму ходили в штыки на кратно большего числом и превосходящего огневой мощью врага. Без выстрелов, ровными шеренгами, «отбивая ногу