– Вечером печь будет работать…Это мой приказ. Ты его исполнишь.... И будешь исполнять всё, что я тебе скажу. Не забывай кто здесь главный…
Пальцы разжались, и голова подчинённого упала обратно на стол. От удара затылком Вербер прикрыл веки. Нойбауэр презрительно вытер кровь о китель подчинённого. Тот почти не размыкая губ, выплюнул единственное слово:
– Никогда…
Озверев, Нойбауэр вновь накинулся на помощника. Он рванул подлеца за ткань мундира так, что две пуговицы оторвались и с металлическим звуком отскочили на пол. С новой силой он ударил Вербера головой об стол.
– Да кто ты такой?
Губы противника искривились от боли, но Вербер промолчал.
– Чего ты добиваешься?
Второй удар незамедлительно последовал за первым, но упрямец продолжал игнорировать вопросы.
– Ты же просто берлинская шавка, которую вышвырнули на улицу. Ты рычишь и лаешь... Показываешь свой характер. Отравляешь мне жизнь. Но я заставлю тебя исполнять команды. Слышишь? Заставлю!
Нойбауэр схватил Вербера за горло и прижал к столу. Кисть медленно сжималась вокруг шеи. Кожа под пальцами оказалась неожиданно горячей, пульс бился часто, как у загнанного зверя. Помощник захрипел и слабо выгнулся. Но тут взгляд наткнулся на нечто необычное. Что-то багровело под воротником - сначала Нойбауэр подумал о нитке, потом разглядел рубцовую ткань.
– Что это?
Пальцы, еще секунду назад готовые раздавить горло, вдруг ослабили. Его рука, только что дрожавшая от ярости, теперь скользнула по воротнику и отдернула его. Нойбауэр замер. На бледной коже, где пульс бился так яростно и рвано, зияли следы зубов. Бурые неровные полумесяцы шли внахлест, как будто кусали раз за разом в одном и том же месте. Ему словно пытались откусить голову.
– Собаки по ночам кусают?
Вербер отдернул воротник рубахи, закрывая шрамы. Веки заметно задергались.
– Такая глупая шутка – вам не по статусу. Я сам себя кусаю.
Нойбауэр откинул его руку, на что тот нервно выдохнул и прикрыл глаза. Пальцы оттянули ткань до ключицы, обнажая ожог длиной с указательный палец. Белёсые края раны чуть заползали на кость и походили на волны, омывающие скалистый берег.
– Господи… – невольно слетело с губ, – откуда он?
Кончики пальцев непроизвольно коснулись ожога и пробежались вдоль, ощущая грубую кожу. Вербер вздрогнул, будто впервые почувствовал чужие руки на собственной коже.
– Мне больно вспоминать об этом. Но думаю что…– Вербер глубоко вздохнул и закончил, – тебе я могу доверить эту тайну.
Комендант отступил, позволяя помощнику встать. Тот тяжело приподнялся на локтях и сел на край стола. Вербер мельком заглянул в карие глаза и заметил, что ненависть сменилась интересом. Однако больную ногу он всё же согнул в колене, показывая явное недоверие.
– Меня покусали собаки, – губы Вербера расплылись в улыбке.
Нойбауэр раздраженно скрестил руки на груди.
– Ты издеваешься?
– Разумеется, – он горько усмехнулся, – Но собаки действительно часто кусают меня. Я им нравлюсь. Я похож на собаку.
Нойбауэр подал ему носовой платок, тот не раздумывая принял его и приложил к ране на щеке.
– Что это значит?
– Собачий лай заглушает крик прошлого. Я стараюсь не слушать такую музыку. Не называю боль по имени. Не вспоминаю. Обхожу собак. Но прошлое не обмануть. Правда, на миг оно может забыть, что существует. И в такие моменты я ощущаю подобие спокойствия. Однако, это быстро проходит.
– Что ещё ты скрываешь? Я хочу увидеть всё. Показывай…
– Это не по уставу, герр комендант.
Вербер закрыл глаза. Но Нойбауэр безотрывно продолжал сверлить его взглядом. Помощник устало вздохнул и проговорил:
– Вы требуете правды, герр комендант? – голос Вербера звучал почти нежно, – Интересно…Правда своим весом порой ломает руки просящих. Вы уверены, что сможете удержать её? Может лучше не стоит?
– Хватит этих речей, Аспид!
Нойбауэр отвернулся и отошёл к стене. Трещины затянулись и теперь он видел лишь неровный слой побелки. «Будто вьюга за ночь намела», – вдруг подумалось коменданту. Он обернулся к Верберу и уже более спокойным голосом добавил:
– Покажи мне правду. Я хочу её увидеть.
– Смело… и глупо. Мой вам совет: если выбрали правду, то не смейте от неё отворачиваться. Можете кривить губы в омерзении. Можете высказывать мне своё отвращение. Но отвести взгляд – не имеете права. Это ваш выбор.
Пальцы Вербера – длинные и худые, с выступающими суставами – неожиданно резко рванули ворот рубахи.
Ткань лопнула с сухим треском. Три пуговицы, словно выбитые зубы, сорвались и звякнули об пол. Воротник упал, открыв взгляду выпирающие ребра, обтянутые бледной кожей с синеватыми прожилками вен. Несколько шрамов были небрежно разбросаны по груди. Комендант угрюмо разглядывал участок тела. Он приметил несколько тонких вертикальных линий. Шрамы шли параллельно друг другу и уходили под ткань. Нойбауэру они напомнили берёзовый лес, проросший среди выжженной земли.
Взгляд коменданта различил рубец, идущий белой полосой вдоль рёбер. Под кожей был заметен бугорок. Нойбауэр подошёл ближе. Рука неосознанно потянулась и неловко коснулась его.
– Откуда этот шрам?
– Мне надо вспомнить.
Пальцы уже смелее прошлись по шраму, заинтересованно ощупывая твёрдый нарост на ребре. Костный выступ под кожей пульсировал словно второе сердце.
– Это драка. Орденов с драк у меня достаточно. Каждым горжусь безумно. Вот только снять их не могу. Приросли, – Вербер попытался выдавить улыбку, но не получилось.
Вдруг кость дрогнула – не от боли, а от глубокого вдоха. Но пальцы бережно погладили поврежденную кожу. Так трогают дикое животное, не ожидая, что оно позволит прикасаться к себе.
– Сцепился с бывшим начальником?
– Я укусил его, – Вербер тихо рассмеялся, – На самом деле в тот раз меня избили на улице. Сломали пару рёбер или чуть больше. Надо было оперировать, чтоб собрать этот пазл воедино. Собрали, как видишь. Правда, одно криво срослось.
– Ты сам весь кривой, – комендант неожиданно мягко улыбнулся.
Их глаза встретились. Нойбауэр впервые не увидел в них насмешки и отметил про себя, что у подчинённого необыкновенно красивые глаза. В этот момент они казались цвета пасмурного мартовского неба. Вербер схватил его за запястье и отдернул кисть.
– Хватит уже… И не смотри на меня так… А то я подумаю, что ты…
Скрип досок раздался с конца коридора. Они оба повернулись на звук. Шаги быстро приближались. «Быстро ходит Кунце. Он бескультурный дурак и входит не дождавшись ответа», – ужасная догадка пронеслась в мыслях Нойбауэра. Он отошёл от помощника к двери, спрятав руку за спину. Вербер выглядел совершено спокойным. Комендант обернулся к нему и яростно прошипел:
– Немедленно приведи себя в порядок!
Но тот не услышал слова. Или не захотел их услышать.
– Упрямая бестия!
Нойбауэр прижался к двери спиной, вцепившись дрожащими руками в косяки. Шаги пронеслись мимо.
– Чёртов безумец, – облегчённо выдохнул комендант.
Тот слез со стола, пряча обрывки рубахи под мундир. Тонкие пальцы обхватили ручку двери. Нойбауэр бросил ему в спину:
– Так что будем делать с печью?
– Я отправлю отчёт о поломке в Берлин с просьбой прислать в лагерь инженеров. Но это займёт какое-то время. Оставшиеся три печи не смогут разделить нагрузку отсутствующей. Нам придется прибегнуть к захоронениям. Подробнее изложу в рапорте.
– Погоди…
Тот на миг остановился.
– Сколько ещё шрамов?
Вербер повернул голову.
– Столько, сколько нужно.
– Погоди… Нет, – Нойбауэр проглотил досаждающий ком в горле, – Будь осторожен с собаками.
Помощник задумался и коротко кивнул в ответ.
Нойбауэру вдруг захотелось, чтоб Вербер остался ещё хотя бы на мгновение. Однако он понимал, что тот должен уйти.
«Не смей больше думать об этом. Никогда», – мысленно приказал себе Нойбауэр. Он подошёл к окну и обратился к горам:
– Я сломал его, – произнёс комендант и вполголоса добавил, – Или это он позволил мне так думать...
