Ищу пристанище

захохотал ещё громче.
Один из больных покрутил пальцем у виска:
– Всё понятно. Белка!
– Да правда, ребята, – и сквозь смех пояснил: – Жена меня уж очень достала, и я решил её напугать. В туалете привязал за трубу верёвку, чтобы, когда она придёт, изобразить, будто я повесился. Перед этим, как водится, принял на грудь. Слышу вроде её шаги на площадке: стал на унитаз и петлю на шею надел. И вдруг поскользнулся – и готово. Хорошо, что ей приспичило в туалет. Вот сняли с верёвки и сюда. Думают, что крыша поехала… – Тут уж смеяться стали все.

Утром висельника осмотрел врач и отправил домой. В палате шло бурное обсуждение случая, все развлекались, веселились, но Селезнёву казалось, что это не смешно, а скорее печально. Из-за глупой шутки мужик мог отправиться на тот свет. И вообще, Михаил часто погружался в уныние. Временами целые дни и недели выпадали из его жизни, особенно когда болезнь обострялась. Исчерпав общую для всех алкоголиков методику лечения, врачи прописали ему сильнодействующее лекарство.

Приступы прекратились. Но, вместе с тем, он физически ослабел, стал каким-то равнодушным. Все события, которые происходили вокруг и даже с ним, казались отстранёнными и не трогали Михаила. Как будто ему показывали фильм в замедленной съёмке. Все действия ему представлялись процессами. Вот он задумал протянуть руку за кружкой с водой, вот он начал её протягивать, протягивает, готовит пальцы для захвата кружки, берёт её... И мысли были такими же долгими и неопределёнными.

Он вспоминал жену и сына, но как-то издалека. А после двух курсов лечения прошлое казалось всё менее значительным, а важными стали сиюминутные дела: обед, укол, игра в домино. Соседями Михаила по палате были алкоголики и наркоманы. Они смеялись и издевались друг над другом и над настоящими больными (сумасшедшими или умственно отсталыми). Михаил непроизвольно присоединился к ним.

Психбольница находилась на окраине райцентра. Территория её была огорожена высоким железным забором и представляла собой пыльный двор, который называли «парк», с пожухлой травой и редкими островками дикой сирени. Корпуса располагались беспорядочно по всей территории парка. От асфальтированной площадки у главного корпуса к другим корпусам шли разбитые тысячами ног дорожки с ямами и колдобинами. По периметру площадки стояли покореженные скамейки с забетонированными железными ножками, а в центре площадки цвела сорняками овальная клумба. К одному из корпусов делали двухэтажную пристройку.

Как-то вечером хронический алкоголик Тимофей собрал слабоумных парней и, представляясь прорабом, дал им задание перенести кирпичи из-под навеса на помост лесов, где-то на уровень второго этажа. Те с удовольствием начали работу, а все товарищи Тимофея, и Михаил в том числе, злорадно наблюдали за ними и ждали развязки. Наконец, перегруженные доски проломились и рухнули вместе с кирпичами и больными. Пострадавших забрали санитары. Алкоголики же, испугавшись наказания, разбежались по парку.

Вообще Михаилу нравилось наблюдать за больными, особенно с тихим помешательством. Вот один всё время жуёт обслюнявленный носок, другой прыгает на одной ножке через канаву. Он падает, но, поднявшись, снова принимается за своё дело. Михаилу было любопытно знать, о чём больные думают, совершая глупые поступки. Ему казалось, что он-то всегда знает, что разумно, а что нет. Его же болезнь – это просто защита от большого горя, которое он перенёс. И, конечно, сравнивать его с этими дураками никак нельзя. А над слабоумными смеются все. Вон рабочие-строители дивились на доверчивость больных, а потом сами стали придумывать разные шутки над ними.

В больнице половина всех пациентов была алкоголиками. Спиртное, как известно, им противопоказано. Но они могли в любое время его добыть. Чаще всего через рабочих, которые почти не отличались от больных, так как тоже страдали этим массовым заболеванием. Однажды рабочие маялись желанием выпить. И тут их позвали грузить рубероид.

У склада стояли машина и мастер. Мастер очень торопился и даже держался за дверку кабины МАЗа, готовый отъехать сразу же после погрузки. Один из рабочих увидел Витька-Бамбулу, умственно отсталого силача. Он отвёл его в сторону и таинственным шёпотом спросил:
– Витёк! А слабо тебе перебросить рубероид через грузовик?
– Почему слабо? Наоборот, я могу и дальше. Вон до дерева.
– До дерева не надо. Перебросишь через кузов. А мы тебе сигарет купим.
И рабочий с трудовым энтузиазмом подбежал к мастеру:
– Мы сейчас, быстренько. Нам Витёк поможет. Он такой сильный.

Когда все начали забрасывать рулоны в кузов, хитрец незаметно отделился от бригады и зашёл за машину. Витёк точно перебрасывал рубероид через кузов, а рабочий ловко оттаскивал его в кустарник. Не прошло и десяти минут, как грузовик отъехал от склада гружёный, а на украденный рубероид тут же нашёлся покупатель. Через час машина вернулась. Из неё выскочил пылающий гневом мастер. Первым, кого он увидел, был довольный Витёк, сидевший на корточках у стенки склада и мусоливший во рту окурок «Примы».
– Ты куда дел рубероид? – накинулся на него мастер.
Витёк недоумённо посмотрел на мужчину.
– Тьфу, больной! Это ж надо шесть рулонов стырили, а? Где эти придурки? – и он бросился искать загулявшую бригаду.

В этот день половина палаты Михаила валялась пьяной. Мужики разжились у рабочих спиртным и провели испытание. Было плохо, но они радовались, что в связи с длительным лечением не утратили навыки пития.

Но не каждый день коту масленица. Иногда досуг сводился к тому, что целыми днями пациенты проблемной палаты неприкаянно бродили по территории больницы. Когда им надоедало «прикалываться» над психами или слоняться без дела, они забивали козла, резались в карты или рассказывали истории из своей жизни.

Лёшка Ивлев, чья койка стояла рядом с кроватью Михаила, был шофером. Он в пьяном виде совершил наезд на пешехода и, вместо того чтобы честно понести наказание, косил под психа, периодически вскрывая себе вены. В больнице ему слегка подлечили нервы, и скоро Алексей должен был предстать перед судом. Он ничего другого не мог придумать, как опять резать вены, и носился с этой идеей уже неделю.

После обеда Михаил лежал в кустах сирени, отдыхая, и вдруг услышал знакомые голоса. Неподалёку от него разговаривали двое. Он узнал по голосам Лёшку и алкаша Тимоху. Лёшка возбуждённо и громко шептал:
– Ну, прошу тебя! Что тебе стоит? Чиркни и всё тут.
– Нет, не могу, – решительно отвечал Тимоха, – я крови боюсь, и руки у меня трясутся.
– Тимох! Ты представляешь, что я скоро сяду на нары? И прощай, молодость!
– Нет, нет! Не проси!
– Ну, гад, смотри!

После небольшой паузы Тимка истошно заорал и побежал к корпусу, наверное, за медсестрой. Михаил боязливо подошёл к Лёшке и увидел сначала его бледное откинутое назад лицо, а затем левую руку, которую тот держал между согнутыми коленями. Из порезанной вены на землю ручейком стекала кровь, быстро образуя красную лужицу. Селезнёв с ужасом заметил в ней глаза жены с застывшим взглядом и тут же плюхнулся на землю и забился в припадке.

И вот он снова лежит привязанный к койке, отдыхая от приступа и стараясь не думать о прошлом. Вдруг раздались голоса. Приподняв голову с подушки, он оглядел палату. Никого. Но он явственно различает два голоса. Да, два голоса, и они спорят.
Один голос говорит:
– Давить его, гниду, надо.
Другой, тоненький, возражает:
– Он страдает. А это искупление.
– Если б страдал, то покаялся. Он даже не чувствует себя виноватым.

Михаил с ужасом понял, что голоса звучат в его голове, совершенно самостоятельно и независимо от него. Он испугался, зарычал и хотел обхватить голову руками, но они были крепко вместе с телом прибинтованы к койке. Тогда он от беспомощности громко по-волчьи завыл. Пришла дежурная медсестра и ввела ему инъекцию снотворного. Сон сделал своё дело, и голоса прекратились. Но с тех пор Михаил задумался. Ему стало жутко. Лечащий врач объяснил странное явление побочным действием лекарств, но это не успокоило больного. Он, пересиливая себя, начал мысленно возвращаться всё дальше в прошлое и, наконец, нашел свой самый первый поступок, который привёл его сюда, лишил сына, а может быть, жены, та первая трёшка, которую он опустил в кепку бригадира…

В больнице давно жил один свихнувшийся дьячок. Он почти всегда был тихим, ходил по палатам и что-то проповедовал. Михаил никогда не вникал в смысл его слов. Они ему казались бредом. Но после того, как его начали осаждать голоса, он стал прислушиваться к проповедям Паисия, так звали дьячка. Говорят, что раньше были такие сумасшедшие, юродивые, которые могли предсказывать будущее или помочь людям в решении их проблем. Но разве можно было что-нибудь понять из бормотания этого лохматого дурачка Паисия? Он говорил быстро и гнусаво по-старославянски, вроде того: «и преходящий и ему грядущий вопияху, глаголяще осанна, благословлен грядыи во имя Господне». Для Михаила это была филькина грамота. Но однажды он увидел Паисия беснующимся. И вместе со слюной дьячок выплёвывал слова, которые Михаил мог бы отнести к себе:
– Покайся, чадо! – вопил Паисий, дёргаясь и подпрыгивая. – Покайся! Простятся грехи твои. Обратися, пока приемлеть Господь!

Михаил потом несколько раз подходил к дьячку, пытаясь поговорить с ним. Но Паисий бессмысленно бормотал какие-то молитвы, не воспринимая окружающее. Лишь однажды, словно придя в себя, он прошептал, глядя на Михаила: «Иди в монастырь».

Из палаты почти всех выписали. Лёшку подлечили и под конвоем увели, двоих алкоголиков перевели на амбулаторное лечение. Тимоха умер: добыв пол-литра самогона, запил им лекарства, тут же упал и через секунду был мёртв. Всё лицо, шея, спина вдоль позвоночника моментально побагровели и стали сплошным кровоподтёком. «Инсульт», – равнодушно отметил врач, накрывая простынёй проспиртованное тело Тимохи. У Михаила давно не было рецидива, и его тоже готовили к выписке. Он очень надеялся, что Таня жива, и он её увидит.

Июльским днём Михаил оказался за воротами психушки. Никто его не ждал, не встречал, но он не оставлял надежды вернуться домой. Ему казалось, что всё ещё можно исправить. Таня поймёт его и простит. Он ведь уже не пьёт... А сын? Ну, это же произошло случайно! Михаил не хотел! И потом, зачем надо было лезть под руку? Он, хотя и был тогда пьян, знал, что без причины не поднял бы руку на своих домашних. Он ведь так их любил! Виновата только водка. Но теперь, когда он завязал, всё будет по-другому.

Летнее солнце стояло в зените. Михаил шёл по своей улице и вспоминал былые времена – такой же знойный полдень, запах реки, сиреневые шапочки флоксов, и как они с Серёжей возвращаются с рыбалки. А дома Танюша ждёт их с обедом, весёлая, молодая, со счастливой улыбкой на лице. Он шёл и плакал, плакал по утраченному счастью…

Никто в посёлке его не узнал: за последние годы пьянства и пребывания в психушке Селезнёв сильно изменился внешне. Его нельзя уже было назвать молодым. На лице появились грубые морщины, глаза запали, нос вытянулся, а его тощая сутулая фигура стала напоминать вопросительный знак.

Ему показалось, что из их калитки выглядывает