1
Отчего сны, записал в блокнот Терпандров, взбунтовались, отказав памяти в своих слепках, пускай неверных? Увы, попугайский хитон сновидений истлевает и рассыпается теперь до оффициального пробуждения. Конец ознакомительного фрагмента, ха-ха. Но чем платить за дальнейшее? Он чуял, впрочем, что нынешний их спектр печально подчинился горчичности земли. Ежеутренне, огибая непроснувшуюся пунцовую стелу на площади – подобно тому, как когда-то его гипотетический предок, называемый, скажем, Кудурру, проплывал в носилках мимо искрящего синим зиккурата Иштар – он беззвучно молил кого-то сухими губами, и на слове «аминь» они разлеплялись щелчком разрыва слюнной плевы. Стоит сказать, что Терпандров, существо пишущее, наливаясь соком ремесленной зрелости, все сильнее соблазнялся обратными метафорами – когда, противу обыкновения, роль малой вещи или ничтожного случая исполняется маститым метафизическим тигром, и раструб сравнения, исходящий из какой-нибудь конкретной табакерки или обмена взглядами, всасывает пески абстракций – в итоге крендель оливковой колбасы на зеркальном блюде уподобляется началу темного века. Пока суд да дело, матереющее солнце оловянным огнем подсветило древесные ветви, чашей поддерживавшие мастерски недопеченные облака, а белая, с зеленым высверком, луна скорбно озирала мир, высунув свои три четверти из нежной норы. Терпандров, между тем, размышлял о скрытой гностичности «Человека в футляре», ленты эпохи классического Голливуда с Антоном фон Чехоффом, этим блестящим осколком Дунайской монархии – вспомните ледяной апофеоз, когда доктор Брок, не вняв пророческому шипению пепельного перса, прорезал ромб в лице Эриха, человека-саркофага, и жидкий свет души невыносимо ярко хлынул наружу.
2
Он облапал глазами памяти свою пятку, гладкую, как днище яйца – признаться, он ловко умудрялся вывернуть ступню наружу при забрасывании ноги на ногу – вероятно, картина всплыла в уме по контрасту к тону и фактуре трупно-серых, пылающих скукой кирпичей увиденной им трансформаторной будки, бессрочно закостеневшей в унылой прямоугольности, тогда как прочие дома и сооружения, изрезанные ветвями голой весны, пытались изображать ландшафт в костюмах варварски-изысканного смешения стилей, присущего городу. Вязкий туман, владычествовший ночью и утром, к вечеру иссяк и рассыпался облаками, сплоченными в подобия матричных структур, чьи столбцы пели архангельски белым – лишь какой-то заблудший трагически-баклажанный взмах над горизонтом когтисто рвал, точно Ницше парчу немецкой философии, благостную снежность. Математики, осенило Терпандрова у пирамидальной ели, никогда не задумывались о пространстве, объемлющем их идеальные образы, всяческие ординалы, полиномы, иерархии алефов, о том, в какой цвет оно окрашено и чем пахнет. Вдруг это материнское лоно, зачинающее от черного огня пляшущее многообразие – мягко-голубое и рыхлое, с ароматом банана? Терпандров, в джинсах и рубашке с длинными рукавами – они всегда вызывали у него легкий озноб стыда раздетости, в отличие от обрубленных по плечи поло, по праву свободных от пиджака или свитера – двигался вдоль стрелявшей машинами дороги. Несомненно, глупо было холить свое густое полувековое тело в качестве «нежного сосуда рассветных трансмутаций» (так пишет Филби в «Пирогидрономиконе»). Впрочем, судя по карте натальных светил, построенной по способу Тибериадеса, в миг появления его на свет южная лунная башня пребывала в Раке, а северная, естественно – в Козероге, что, кажется, долженствовало к концу пути преобразить его, рожденного в беззащитной бескожести твердопанцырных, в некоего полного сил и рассудительности атлета. Склон дня отмечен был креслом, чей мощный золоченый торс, похоже, много лет дожидался чести оранжево увенчаться львоподобным котом, привезенным Урсулой. «И коль не на этот раз, то, безусловно, в оный день, час и мгновение, только б не забыть в перламутровом интермеццо невысоко прожужжать темным кентавром и угодить в твое лоно». В полдень следующих суток, сложив кисти рук у лба, он полудремал за рабочим столом, и секундная стрелка часов размыто дергалась у левого глаза, будто хотела выдать себя за ресницу.
3
Энгровски-невинные бедра писсуаров и гипсовый цилиндр туалетной бумаги. Сфумато окна – купаж из летаргии крыш и бурых крон, прошитой сбивчивым бустрофедоном невыспавшихся фонарей, и сизого испуга стекла. Ушибленные впечатления обсыпАли, точно шарики шумерской игры «Спортлото», утренний мозг, вздутый мечтами о черном водовороте души Урсулы – запечатанный в ее блистательно пенном теле, со жгучим сожалением оставленном Терпандровым на румяном ложе в их доме, он вырывался туннелями зрачков, колыхаясь в радужках туманным отголоском. Встряхнув цепкие кисти рук, орудовавшие в лоне умывальника, и окинув коршуньим оком младенческий еще ландшафт рабочего дня, он одновременно почти автоматически пытался вскрыть скальпелем изощренности трепещущую разнообразием материю присутствия (Dasein). Надо заметить, что, безудержно предаваясь греху словоугодия и подкидывая его плоды в Сеть, он любил натыкаться на отклики в виде пародий, неуклюже-добросовестных, забавно царапавших его тщеславную снисходительность. Довольными водомерками раскатывали они по толще его текстов, смугло-синей, как чай ма-тонг. Он попробовал восстановить в памяти мерцающую гирлянду последних суток. Вчера небо до слепящих прорех отдраено было двуцветным – индиговым с озерами сахарной ваты – ветром, а сегодня в ранних сумерках слух тщательно исколот дождем, заставившим пустой асфальт пахнуть сырой рыбой. Белая мгла волчьего воздуха, напоенная холодной влагой. Мраморная, в прожилках, рукоятка зонта. Капля, свисающая с кончика его спицы, будто злосчастный альпинист с карниза скалы. Граненая, широкая в кости башня двенадцатиэтажки, нафаршированная туловищами, утварью и патокой вожделений, заскорузло покрытая кожей облицовки, некогда юной и белоснежной, а ныне оттенка грязного снега, обреченно несла безликость сквозь десятилетия славного абсурда, ощерившись на всякий случай кровавыми челюстями балконов. Кажется, она напросилась на портрет – к слову, портретирование домов превратилось в новую насущную неотложность Терпандрова. Засыпая, он успел увидеть в кристальном зеркале вод, как львиный зев давешнего писсуара вспыхнул бешеным бугристым пожаром. Урсула сумеет истолковать, решил он, ибо здесь нужна женская мудрость.
4
Ах да, сюжет, как я мог запамятовать. Кульминация, завязка. И герой обязан быть внятен и обозрим. Так учат Гомер, Геродот и Габриэль Гарсия Маркес, об этом же неустанно твердит Ванда Августовна из Когалыма. Он проворно шагал, почти подкрадывался, вслушиваясь, точно в тиканье тающего сердца, в матово-бильярдные удары подошв своих брогов о плитку, ну и какая там ясность, если даже дворники, завернутые в цвета Оранской династии, вылупливались на него египетскими божествами, смерчевидно расширяющимися в бездну, анх, жезл мой, ты облапошил нубийца-убийцу, о, чем бы заарканить актуальную масть облачных плоскогорий (кажется, кто-то подсыпал в фиолетовую краску сажи). Он подспудно досадовал, что взращенное им в молодости подобие журнала наблюдений, заполняемое полутонами листвы и формами неба, пропало втуне. На том берегу безводности улицы карминно надмевался многоочитый, хоть и узкоглазый банк, твердыня вечно юной иерократии со скошенным подбородком пилонов, обремененный обязательным со времен Хаммурапи геометрическим элементом. Вогнутость крышки черепа Терпандрова шершаво прожег переход мысли в картинку, бугрящуюся тонкими штрихами и бархатно-ореховую, а поле его взгляда рассек кшатрий на «мустанге», жилистом, со вздутыми бицепсами обводов, напоминавшем престарелого бодибилдера. Воскресенье блаженно подсвечено зеленоватым ужасом понедельника, он и Урсула валялись и растворялись в урчаниях, что рождались попеременно в их чревах и корреспондировались со смутными мандорлами древесного узора на жухлой дверце шкафа, матрешечно утягивавшими в провал шри-янтры. До того: креветки с пивом. До того: круглоносый нож кладет масло на черный хлеб, словно прослойку Чили меж Аргентиной и океаном. Купоросный скользкий огонь шелковых китайских шальвар. Это было вчера. И вот – вечер понедельника. Урсула. Дом. Организм тихо ревел, пока он подымался по лестнице, органы, осклизлые и цветастые, будто жабы, раздувались и сжимались, бултыхались и сталкивались. Она за дверью, в серьгах с огромными адальбертинами неверной огранки, оттенка кожицы молодых кабачков. Точка росы, тоска розы, ты знаешь толк в американских горках души. Секрет мастерства прост, союзное думание мозгом и плотью. Равновесие и солнце – лишь случайное плато, диковинный гапакс в книге его жизни. Какие еще, к лешему, сюжеты? Фабула одна – смерть, она же – ...
5
Вчерашнее небо, плотно и коряво замазанное гипсом, сорвано и сменено, подобно скатерти, на новое, лучшее. Колтун медузообразных корней, он же мыслительный жир мозга, медленно – так заторможена и узловатая ветка медной, отборной молнии, терпко-чуждой легковесным надрезам фантомного циана – пропитался и замерз неоспоримостью пронизывающе-потусторонней идеи, а именно: что за морок насиловал его и принуждал причислять себя к «гомо сапиенс»? Я – не человек, присудил, наконец, Терпандров. Мясистый кончик языка, оплетенный венами, башмаки из морщинистой кожи и написанные книги во внимание не принимаются, ибо глаза беспощадно выдадут правду. И действительно, он ополоумел, примирившись со своей втиснутостью в тесный саркофаг туловища, головы и конечностей. Между тем мысли, откромсанные от этого вошедшего в него философского монолита, желтые, как моча, клочковатыми псами поскакали оплодотворять рыхлую данность. Днем не случилось ничего примечательного, кроме легкого изнеможения от бешенства света и перехода в паганизм, а серебристым вечером, он и Урсула, молчаливые и собранные, стояли в лесу, на дне огромной чаши оврага. Странно искривленные верхушки голых крон, точно крюковатые пальцы сведенных ладоней, смыкались, образуя капиллярную сеть, залитую жидким холодом склоняющегося солнца. Обряд. Ножны, нож. Обнаженность. Земля. Яйцевидный огонь. Ее отец – рыжебородый моряк, мелькнуло в памяти. Когда они раздумчиво, чуть шатаясь, брели домой, пузырь луны вскарабкался по стеблям деревьев и, украшенный брутальным шармом раннего, еще не убийственного ущерба, заскользил по шершавой ткани юга. Кругом в ясной тьме цвели кавказские туфельки, сапфирные, пахнущие молоком. Он вдруг понял, что в одиночной камере воображения пишет не черным по бледному, а негативом – снежным пламенем по поверхности ночи. Забавно, на днях некто обнародовал позорную тайну – он, Терпандров, выпекает тексты с помощью искусственного разума. Массы прозрели мгновенно. «Это откровение. Ах, а ведь мы ему так верили!» – жарко закудахтала Вита Ноябрева, вождь ячейки скудомлынских поэтов. Он посмеивался, пия ворсистый кофе. Суббота. На тумбочке у кровати стоят два зеленых ребристых фужера, тяжелых, будто каменных, с выжатой кровью цитрусов,
