легшей слоями: контрабас, виолончель, скрипка (грейпфрут, апельсин, лимон), и вот она, Урсула, нагая и белая, почти прозрачная, заходит в комнату, шорох ковра, острое чувство – так было, и так будет. Потом второй наплыв всколыхнул вязь нейронов и синапсов его кортекса. Кто изобрел дикое слово «истина», эту мертвую шкуру священной змеи? Вечное биение мгновения есть божество. Хочешь избавиться от долгов – придется стать метафизическим банкротом. И пуститься в плаванье.
6
Ему пора выходить. И он вышиб себя из оливковой, с гнильцой, курослепости подъезда, будто разворотил изнутри и отверг тяжкую сладость материнского чрева, и, сдержанно-алчно ощупывая нервами подошв ботинок ороговения асфальта, кое-где перебиваемые костными заплатами плитки, споро зашагал по троттуарам, прохладным и еще не впавшим в жаркую кому. В ушах пел гонг легкого удара пестика о внутренность чаши, Урсула забавлялась, отмечая этими склянками зарубки на коже времени. Сквозь написанные выпуклой синей тушью стволы пепельнолистых флегреций, насаженных меж шершавых лип – в растительном царстве местообитания Терпандрова юг и север счастливо взаимосцеплялись – ему поблазнился узкий и полупрозрачный, чуть текучий силуэт. Подойдя ближе, он рассмеялся тихо, поняв, с откровенным облегчением, что это одиноко торчащий обрубок дерева. Неверный, призрачный час! Грейпфрутовый мрамор рассвета, пропитанный благородной пыльной крошкой, невостребованный пустым городом, вкупе с нестерпимо-осколочно сверкавшими непотушенными фонарями, рождал избыток люминозности. В окне автобуса слоисто бежал назад ландшафт, и каждая его страта струилась с разной скоростью – от калейдоскопа ближних фасадов, яснооких и пучеглазых, ряби листьев, индустриальных вкраплений с их гладкими животами, зигзагами и зазубринами – до почти застывших коробок и башенок, зубчато тающих по кромке высокого скайлайна. Ему вспомнился отрывок из «Возничего» Фултона: «румяная громада Буколеона в дымке на горизонте, чудовищный керуб на крыше кажется парящим без опоры». Сегодня впервые несколько лет он не упустил между пальцев памяти воду сновидения – и это оказалось продолжением его стержневого сна. Все его знают, вкратце: глаз над морским побережьем, черный кубок на лиловом постаменте, сотканный срезами глазной радужки, нечто в стиле иллюстраций к Дайсоновым Парадигмам. Теперь, обогащенный мудростью любовных утех с нею, он знал, что кубок должен наполниться его мужским эликсиром, изливаемым силой созерцания красоты, глаз же возникнет на поверхности, подобно серебряной рыбе. Дома Терпандров, обнимая Урсулу, хлопнул стопку ликера, а после записал:
«Ему уж время идти. Он выстрелил собой из маслянистой мглы парадного, как если бы взорвал и покинул вязкое злато утробы матери. Со скрытым вожделением пальпируя подошвами башмаков нежный асфальт, перемежающийся панцырем плитки, он быстро пошел по троттуарам, еще хранившим звонкость ночи перед погружением в летаргию зноя. Где-то глубоко в горле, на стыке носоглотки, слуховых лабиринтов, и мысли, мерцал отпечаток щелчка палочкой о тонкую чашу, это Урсула шутя исполняла роль звуковых часов. Иззелена-красные ветви виттенбаховых флегреций, разросшихся промеж старых лип – благо, его географическое обиталище удачно споспешествовало слиянию северных и теплолюбивых видов – не то окутывали, не то раскрывали некий колыхавшийся абрис. С замиранием подходил он к нему, еще не веря, что это лишь остаток спиленного дерева. Фантомная минута! Розовое, прошитое прожилками золы зеркало восхода, ненужное спящему городу, соперничало с дробинками непогашенных фонарей в сотворении чрезмерной светлоты. В окне автобуса скакал назад урбанистичный пейзаж, разделенный, в строгом следовании канонам классической живописи, на передний, средний и дальний планы, разнствующие преобладанием умбры, веронеза или сиены в сочетании тонов. Глядя на зыбкость граненых строений по линии окоема, он мысленно процитировал «Подругу космократора» Фонсеки: «румяная громада Буколеона в дымке на горизонте, чудовищный керуб на крыше кажется парящим без опоры». Тот сон, что он видел утром – и запомнил впервые за много лет! – являл собой толкование его корневого сновидения. Оно общеизвестно. Глаз в пустом фиолетовом небе над морем, кубок, составленный из отслоений глазного ириса, в общем, что-то вроде гравюр к Парадигмам Дайсона. Сейчас, по опыту насладительных игр с нею, он знал, что в этот кубок, поднимаемое, словно из артезианских пучин, лицезрением прекрасного, должно пасть его семя, глаз же, ртутная рыба, проступит на жидкой плоскости. Прийдя домой и выпив из уст Урсулы вина, он набросал следующее: «Пора отчаливать. Он изблевал себя из потемок ротовой полости дома, точно вырвался из густого масла утеруса, и, осязая подошвами туфель упругую корку асфальта, перемежающуюся наростами плитки, двинулся по троттуарам, блаженно отдохнувшим от гипноза пылающего полдня. Змеевидные всполохи flegretia vulgaris, оттенявшие шероховатость бархатно-серых лип – к радости, провинция его жительства благоприятствовала бракосочетанию южной и северной флоры, о чем упоминал еще средневековый землеописатель Мизан ан-Набим – беременны были...»
7
Друг к другу прохладной обшивкой черепов, его гибкие пальцы спросили Урсулу «щека это или уже обморок кобальтового велюра, истаявшего кружевом?», они впечатывались в желтую, будто маленький валун, подушку с вышитым морским ежом, или, вернее, с шипастыми румбами компаса. Прежнее было скульптурным, сизо-зеленым, охристым, иногда, впрочем, процарапывалось до хрустящего пепла, оно вращательно текло упругими барельефами сквозь одно полушарие его гермафродитной двухкамерности, но теперь прежнее отошло – так с устрично-нежного яйца сходит лопнувшая скорлупа, итог свадьбы воды и огня в королевском чертоге кастрюли. Терпандров, голый, с бугристой, как пемза, щетиной шахматной окраски, медузой распластался у раскрытого окна, оттуда несло гнилостной свежестью, сладкой, точно чума – опасное, но непреоборимое наслаждение. Растворяясь, он, наконец, обрел завершенность форм. «Мы дети хаоса и ананке», шепнул он метрдотелю, в то время как Эстебан принимал лоснящийся, словно виниловая пластинка, цилиндр и трость с богиней Баст на набалдашнике. Особый кабинет в «Огигии», отделанный терракотой и строгой бронзой, удачно оттенявшими ее лиловое платье и подобные темному пламени костра под углями волосы, полон был отражений электрических свечей на выпуклых бедрах предметов и в вогнутых глазах зеркал. «Мактуб», произнесла она – или ему послышалось? Потом они гуляли по Индепенденсии. Купол неба напоминал вывернутую наизнанку лысую голову, отшлифованную на темени, но обросшую пурпурным лишайником облаков на висках и затылке стран света. Пустая тайна небес равна его мучительному страху нагого и прямого слова. Башня Библиотеки на площади Консерваторов по обыкновению родила в нем трепет. Все, что выше десятого этажа, несомненно, принадлежит царству Гипериона. Очнулся он длинной мумией, завернутой в плед, и Урсула наливала рыбий жир в оловянную ложку. У него, кажется, жар. Тучи с севера бурной бурой магмой затопили клинья лазури на стекле. «Сегодня мы ели омаров», улыбнулся Терпандров.
8
Ухо слышит вечнобегущие в недвижности формы, сетчатка страстно осязает кожу предметов, кожу младенческую, млеющую и рдеющую, иногда заскорузлую и песчаную, цветовые пупырышки мокры от наслаждения – все это, полумертвое до вокзальной теофании Урсулы, мерцает теперь и потрескивает, подобно нежно наэлектризованному скальпу под вдумчиво ерошащей его ладонью, и муха, вырезанная из синей хризоколлы – племянница Терпандрова, обновленная в водах мистерий – стучит крючьями ног по географии асфальта, возможно, у нее иссяк керосин, а может, она пытается вырулить на взлетную, огромные, точно звезда Денеб, сферические соцветия голландского лука – пурпурные тюрбаны, венчающие нагие стебли – на холсте стены молочного кирпича, нагретой полуденным, пахнущим сеном теплом, стразы минувшего дождя от Сваровски, чудом не соскальзывающие со змеиных языков вечерней травы, и я знаю, записал себе Терпандров, что томление – питательный бульон сновидений, чем оно гуще и благоуханнее, тем огневиднее черное сияние сна, о Урсула, возродительница онейрической памяти, ведь в том сне дева послала к сестре, отделенной тонкой и непроницаемой плевой инобытия, двух бабочек, она в другом мире, но вернулись и спикировали на нее две осы, сотканные из дыма, хотя в запретной глубине подразумевается, что все было наоборот, здесь какой-то темный ребус, толпа собралась поклониться тому нерожденному, кем тяжела была сестра, перед гигантской колыбелью, похожей на инопланетный космический аппарат, с многоугольниками стекла, разграниченными рамами не то палисандра, не то тикового дерева, и сон этот, как цветная капуста, бел и безвкусен при первом засосе, но поистине нуминозно его послевкусие, решил Терпандров, и насколько холоден он в дневном буквомарательстве к сюжетной изощренности, настолько архитектоника вещи являла себя завершенной и совершенной, до дрожи согласной – во снах, а в подоплеке неизменно тайна и сладкий ужас, утренний альков насыщен мускусом, читая алхимические гимны Бангальтера, переведенные, якобы, со средневекового санскрита, он ощутил мягкую и гибкую, будто алюминий пивной банки, мембрану меж словами-символами и реальностью магии, не мешающую пониманию, а воздух, тем временем, охладился, они смотрят в окно, а потом выходят на улицу, небо взморщилось вздутиями – торс культуриста (стиральную доску оставим на будущее) изысканного исчерна-сизого тона, облицовка, одежда знатных домов, и голые шкуры прочих набухли бархатно-чугунной влагой, игрушечность красной и желтой окрасок машин, прижавших в страхе ушные раковины зеркал, стала столь очевидной, что...
9
Пустота (скри)пела ее башмаками, скроенными ладно, наподобие языков вегетативного пламени, из замши гелиодельфийского рогача. Иногда они могли унести ее в землю Офир, а возвращалась она, оседлав сотканную из малиновой слепоты молнию, к закату, с ларцом, полным желтых треугольников семян анемолунарии, или морщинистой дробью фиолетового перца, или мускатными орехами, похожими на бутылочные пробки. Густой и тягучий, точно у мартовского кота голос Терпандрова окликнул: «Есть хочу!», кот же по рождению молчал и мерцал рыжим золотом. И вот на плиту водружен надраенный до зарева корабельной меди котел в форме перевернутой мертвой головы. На столе, на толстых разделочных досках лежали длинные куски ажурного мозга герцинского вепря. Пряности взорвались бетховенскими красками. Урсула в платье ночи с узким, но бесконечным декольте молола в кофейной мельнице черную соль, Терпандров в балахоне помешивал варево мечом. За окном лиловый ветер вздувал медузы древесных крон. «Как только воздух напитается тонким огнем, готов будь к левитации». И вписав утром эту заключительную фразу в алую поваренную книгу, Урсула закрыла ее.
