Когда и от кого я получил фиолетовую зажигалку – уже не помню. Возможно, от дяди Фрица. Он то и дело пытался всучить мне маленькие ненужные подарки. Вероятно, хотел задобрить. Сейчас я бы сказал: подкупить. А может, мне дал ее кто-то из ребят в школе. Просто так, потому что жалко было выкинуть. Но она оказалась почти полной, и, когда я легонько крутанул пальцем колесико, из отверстия в прозрачном пластиковом цилиндре вырвался крошечный язычок пламени. Я смотрел на него, ощущая непривычную щекотку внутри. Он как будто подмигивал мне. Как будто что-то обещал.
Есть в огне некая магия. В его зыбкости и скрытой силе. Он отключает сознание, размывая его, как песок по речному руслу, дарит утешение, позволяет выплеснуть гнев, сжигает – пусть и не дотла – страх, заботу и печаль. Ничто так не манит к себе, не тревожит и одновременно не успокаивает душу как догорающий во мраке костер... Но чувство вины он не способен ни приглушить, ни сжечь. Не стоит даже пытаться выжечь больную совесть огнем. Только честная исповедь может принести хоть и не полное, но все-таки облегчение – искренняя, без рисовки и позы, и попыток оправдаться перед самим собой. Она, как отпущение грехов, как слезы и как молитва – восходит к небесам, а уж там, наверное, решают, кто заслуживает или не заслуживает прощения.
Моя исповедь – перед вами.
Ребенком я был стеснительным, робким, диковатым. Можно даже сказать – нелюдимым. Если оказывался в компании – а такое редко случалось, потому что приглашали меня неохотно – то обычно молчал и забивался в самый дальний и темный угол. Лишь бы не обращать на себя внимание. Таких детей, как правило, не любят сверстники. В школе их часто унижают, бьют и всячески третируют, то есть, по сути превращают в козлов отпущения. Меня не били, в основном, потому, что учился я хорошо и охотно помогал одноклассникам – объяснял непонятное, подсказывал на контрольных, давал списывать домашнее задание. Мои тетрадки разлетались, как осенние листья от сильного ветра, стоило мне переступить школьный порог. Впрочем, к уроку их исправно возвращали, переписав все, до последней буквы. Делал я это не по доброте душевной, но и не из страха. Меня не запугивали и ни к чему не принуждали. А просто казалось, что так надо, что это – естественный, кем-то там наверху утвержденный порядок вещей. Так что в классе я был изгоем, без друзей и товарищеской поддержки, но изгоем, которого берегли и старались не обижать.
И все-таки я чувствовал себя одиноким. Особенно на переменах, уныло подпирая стену школьного холла или – если никто из учителей не находился поблизости – сидя на подоконнике и глядя вниз на скучный дворик в обрамлении узких газонов. Я любил учиться, но паузы между уроками ненавидел всей душой. После школы ребята собирались группками и шли к кому-нибудь домой – тусоваться, или на речку, или в заброшенную часть поселка, где среди буйно разросшихся кустов и диких яблонь торчали старые сараи и нежилые дома. И только я слонялся по окрестностям, не зная, куда себя деть. Зимой темнеет рано, и я бродил по улицам до сумерек, до стылых звезд, ярких, как волчьи глаза, от одного взгляда на которые холод бежит по хребту. Была в этих ночных прогулках какая-то жуть, бесприютность и тоска. Я до сих пор вспоминаю их с содроганием. Свет за окнами – и темнота вокруг, и я прячу озябшие руки в карманы, морщась от летящего в лицо снега. Пару раз меня чуть не покусали бездомные собаки. А однажды я заснул на скамейке, в мороз, и, проснувшись, не мог понять, на каком я свете. Еще на этом или уже на том. Настолько все было странно, и тело не слушалось, окоченев, я его совсем не ощущал, а глаза как будто замазало белой краской.
Летом я уходил в поля или на речной берег, любовался закатом, и просто лежал на траве, наблюдая, как тускнеет золото по краям облаков и медленно гаснет над моей головой широкое розовато-лиловое небо, постепенно погружается в темную сумеречную синь. Идти домой не хотелось. Я никогда не знал, что ждало меня там – теплый обед, ласковые, хоть и слегка равнодушные вопросы, или придирки недовольной матери, гневные крики отца, а возможно, и побои. Отец вспыхивал, как стог сухой соломы из-за какой-нибудь крошки на столе или не оказавшейся под рукой солонки. Мама огрызалась в ответ. И начинался скандал, который быстро превращался в ураган, в бурю, в стихийное бедствие огромной разрушительной силы. Мои родители, как два вулкана, извергались то по очереди, то одновременно, а их злость, подобно раскаленной лаве, обрушивалась на мою голову, грозя утопить или сварить заживо, и оставляя на душе и теле болезненные ожоги.
Но больше, чем хаотичных родителей, я боялся вполне предсказуемого дядю Фрица, его похотливых рук и маслянистых глаз, его манеры зажимать меня у стенки в прихожей или в узком коридоре, или на темной, заключенной в тесную прямоугольную коробку лестнице с тяжелым люком наверху. Дядя нигде не работал и непонятно, чем занимался целый день, но в нашем доме вел себя по-хозяйски. Для меня до сих пор остается загадкой, почему мой отец его терпел. Вряд ли из жалости или братской любви. Ну, а маму никто не спрашивал. И ей, кажется, было все равно. Дядя Фриц сально шутил – и это ее развлекало. Он, вообще, слыл весельчаком. Мама не знала, конечно, о том, как по ночам он пробирался ко мне в комнату, благо та не запиралась, легко, как пушинку, отбрасывая прочь придвинутую к двери тумбочку, или трюмо, и все, чем я пытался от него забаррикадироваться. А если бы знала? Мог ли я пожаловаться? Ей или кому-нибудь еще? Наверное, да. Думаю, мне даже следовало так поступить. Но в то время я скорее откусил бы себе язык, чем сказал бы кому-то хотя бы слово.
Знаете, как это бывает, когда внутри бушует такое отчаяние, злость, боль, стыд – в общем, буря самых разнообразных чувств, что обязательно хочется что-то сделать. Все, что угодно. Швырнуть камень в чье-нибудь стекло. Сломать скамейку или толстую ветку дерева. Опрокинуть помойный бачок, раскидав мусор по всей улице. Хулиганство, скажете вы? Нет, бессильный протест. Это как крик в пустоту: «Эй, мир, заметь меня! Мне плохо, мне нужна помощь!» Однажды, именно в таком состоянии, я ускользнул через окно в сад. Оттуда – на улицу. Ночь была настолько глухая и темная, что даже в окнах не теплился свет и луна пряталась за тучи. Только бледное свечение над крышами указывало, что она где-то есть – зарылась в сырую черноту неба, как в перья вымокшей под проливным дождем птицы, и тлеет – смутно и бесполезно.
Дорога под ногами едва угадывалась. Я шел в нежилой квартал, мечтая, что разнесу там что-нибудь в щепки. Какой-нибудь ветхий сарайчик или собачью будку – давно уже никому не нужную. Раскатаю по бревнам поленницу. А потом забьюсь куда-нибудь под навес или пролезу в покинутый дом. Правда, они все закрыты на замки, но можно выбить окно. Какая разница? Хозяева все равно не объявятся, если не объявились до сих пор. Там, среди останков чьей-то жизни, я мог выспаться в безопасности. Или выть волком до утра. Или ломать и крушить все, что попадется под руку. Не знаю, что именно я собирался делать. Точно не воровать чужие вещи. Это почему-то казалось непорядочным, подлым... Как будто не подлым было все остальное.
Но, уже вступая на неровную, проросшую корнями и травой дорогу между заброшенными домами, я нащупал в кармане ту самую фиолетовую зажигалку. И в голове моей мелькнула пока еще не до конца осознанная, но очень притягательная мысль. Следуя за ней, как за путеводным огнем, я свернул на ближайший участок и с трудом продрался сквозь его колючую густую поросль. Кусты ежевики, ростом выше меня, тянули шипастые лапы, словно пытались задержать, не пустить незваного гостя в заветное сердце сада. Ничего, впрочем, особенного в том саду не было. Только старый сарай, незапертый, с дверью, болтавшейся на одной петле, и начиненный лопатами, граблями, тяпками и прочей ржавой утварью. А рядом с ним – куча срезанных веток ощетинилась иголками, как гигантский дохлый еж.
Сухие ежевичные стебли прекрасно горят почти в любую погоду. Достав из кармана зажигалку, я крутанул колесико и желтый лепесток огня вспорол темноту, словно крошечным перочинным ножиком. Я поднес его к ближайшей ветке... и уже через пару минут вся куча запылала, обратившись в огромный костер. Его раздувал не ветер – стояла безветренная майская ночь, такая тихая, что ни облачко в небе не шелохнется – а моя чистая ярость. Я смотрел на высокое пламя, а сердце колотилось и прыгало в груди, как посаженная в банку лягушка. И что-то в том огне сгорало дотла – что-то очень плохое и темное, уступая место ясности и покою.
Сарай так и не занялся от той кучи сухих веток, все-таки было слишком сыро. Мокрая, прохладная весна уже закончилась, но лето только вступало в свои права. А я стоял, размышляя, что, если стащить из отцовского гаража канистру с бензином и отлить немного в пустую бутылку, то в следующий раз можно устроить настоящий фейерверк. Можно такое устроить, что ангелам в небе покажется жарко. Огненное буйство сулило облегчение... И я предвкушал его как праздник, как изысканное и долгожданное удовольствие.
Конечно, я так и сделал. Добыл на следующий день бензин – это оказалось совсем не трудно – и вернулся в заброшенный квартал еще не раз и не два. Благо, гореть там было чему. Не знаю, по какой причине, но мои опасные шалости никто не замечал. Возможно, потому, что поселок наш маленький, тихий и мирный. Люди по ночам спят крепко. Да и нет ни у кого привычки беспокоиться о том, что происходит по ту сторону его собственного забора, за закрытыми дверями других домов или в чужих садах. Мой дом – моя крепость. А твой – твоя. И делай в ней, что хочешь, никто тебе не помешает, не поинтересуется, не сунет нос не в свое дело. Легкомыслие, скажете вы? Да, наверное. Хотя и не совсем это правильное слово. Прекрасно, когда мысли легки, как бабочки. Хуже, если душа холоднее камня и спит мертвым сном.
А лето, между тем, перевалило уже за середину. Жара набирала силу. Кончался июль, и дни, как раскаленные бусины, сверкали на палящем солнце, иссушая и поджаривая все вокруг. Ночами дышалось легче – но ненамного. Время школьных каникул, отпусков и лени... Именно в эти знойные дни в поселке появились двое городских.
Бледная темноволосая женщина с глазами голубыми, как у сиамской кошки, шла по улице и вела за руку такую же голубоглазую и темноволосую девочку. Обе в шелковых переливчато-серых блузках и легких светлых брюках, на которых уже оседала сельская пыль, и с дорожными сумками. Свою женщина несла на плече. А дочь везла за собой какой-то совсем уж малышовый розовый чемоданчик на колесиках. Хотя самой на вид было лет девять-десять – моя ровесница.
Застыв на обочине, я наблюдал на ними. Такой чудесной девочки я не видел, кажется, еще никогда! Ее как будто освещало другое солнце – более ласковое, более золотое, веселое и улыбчивое. И эта солнечная улыбка жила в каждой ее черточке, в каждом маленьком жесте, пропитывала ее всю, делая похожей на какую-нибудь юную актрису в роли инопланетянки. Или на саму инопланетянку, пришелицу из
| Помогли сайту Праздники |
При цитировании ссылка на сайт обязательна. Exsodius 2008 - 2026
18+