Произведение «Игры с огнем» автора Джон Маверик - Литературный сайт Fabulae (страница 2 из 2)

далекого и прекрасного мира, где все не так, как у нас, и все люди счастливы.
А у меня вдруг возникло странное чувство, что если я прямо сейчас не подойду к ней, не познакомлюсь, не поймаю в ладонь немного ее света – то упущу, наверное, главное в своей жизни. Очнувшись, я догнал этих двоих и предложил понести вещи. Девочка хихикнула, а женщина с улыбкой протянула мне сумку, которая оказалась не такой уж и тяжелой.
- Мы не надолго, - пояснила, улыбаясь. - Погостим две недели у тети Греты, а потом поедем к морю.
«Да, - подумал я тогда, - на той чудесной планете обязательно должно быть море. Обязательно теплое. Такое, что ляжешь на волну – и сразу растворишься в соленом воздухе, голубом блеске, в солнце и любви». А может, и не подумал. А только ощутил дуновение чего-то волшебного, яркого и неуловимого, как взмах стрекозиных крыльев.
Я проводил их до домика тетушки Греты. На приглашение войти внутрь ответил робким отказом, но пообещал заглянуть на следующий день. Скажу, забегая вперед, что не удержался и пришел в гости тем же вечером, и, о чудо, меня приняли как родного.
Я плохо знал старую даму. Она жила недалеко от заброшенного квартала, в маленькой, но уютной пристройке. А собственно дом – большой и неуклюжий, покрытый уродливой лепниной и нуждавшийся в капитальном ремонте – был захламлен строительным мусором и наглухо заперт. Его, как остов сухого дерева, густой стеной облепил вечно-зеленый плющ, словно поддерживая в нем иллюзию жизни. Хотя на самом деле этот дом-призрак был давно и безнадежно мертв. Он уже перешел, по сути, на ту, другую сторону поселка, на сторону покинутых зданий и одичавших садов – а пристройка, в которой обитала добрая старушка, пока оставалась на этой.
- У бабушки нет сил заниматься домом, - сказала мне Яна – так, оказалось, звали мою новую знакомую, городскую девочку. – Его построил мой прапрадед в прошлом веке. Такой он старый.
- Да ну? – удивился я.
Мы сидели в беседке на садовых стульях и пили холодный чай со льдом из высоких стаканов. Взрослые куда-то отошли, оставив нас одних, и я чувствовал себя, как Адам в раю, еще до грехопадения.
- Да, - она жалостливо сдвигала золотистые, как спелые колоски, брови. – Там уже ни водопровод не работает, ничего. Все трубы прогнили. И проводка в стенах. Его легче снести, чем отремонтировать. Но у бабушки на это нет денег. Да ей и не нужно много места.
Я кивал, едва слушая. Старый дом и его история меня не волновали. Мало ли в поселке таких умирающих строений?
Моя новая подружка держала на коленях альбом с фотографиями и показывала их мне. Это было куда интереснее – счастливая семья, каждое лицо в которой озарено любовью, руки переплетены, на губах у каждого - улыбка.
- Это папа, - говорила Яна, бережно переворачивая упругие картонные страницы и шелестя тонкой калькой. – Это тетя Мира с малышкой... Моей племяшкой. А это – Мики!
С глянцевого снимка весело скалился лохматый черный пуделек. Рядом на траве, обнимая его одной рукой и зарывшись пальцами в кудрявую собачью шерсть, сидела безымянная Янина племянница, пухлая малявка лет четырех в ярко-розовом платьице.
- Он чей? – спросил я осторожно.
- Мой. Мамин. Папин.
- С кем он остался? Почему вы не взяли его с собой?
Яна погрустнела.
- У бабушки Греты аллергия на животных. Я, правда, очень скучаю без Мики. Но он остался с папой. Так что это ничего! Все равно папу он считает главным хозяином.
- Мы не будем скучать, - пообещал я своей новой знакомой. – Здесь столько всего... интересного. Хочешь, завтра пойдем на речку?
Она заулыбалась, блеснув тонкими проволочками брекетов на мелких, как у зверька, зубах.
- Очень хочу! Только у мамы спрошу.
Так началась наша короткая дружба. О том, что она продлится недолго, мы оба, конечно, знали, но не думали об этом. Да и кто задумывается о таких вещах, когда лето в разгаре, каникулы, солнце палит, как сумасшедшее, и кажется, весь мир принадлежит нам двоим?
На следующий день мы, счастливые и разморенные жарой, валялись на травянистом пляже, среди ромашек и клевера, пили холодную колу из бумажных стаканчиков и болтали обо всем на свете. О школе, о фильмах и книгах, о собаках, о местных чудаках... Но о своей семье я не говорил, нет, обходил эту тему молчанием, как обносят высоким забором топкое место.
И мне было так легко с ней, с этой темноволосой девочкой, как ни с кем другим до нее, и как, наверное, уже никогда не будет после. В ее глазах не отражалось небо – они сами были небом, нездешним и прекрасным, с легкими, сказочными облаками, с искорками солнца, золотыми, как отблески на воде. Сверкала река волшебными огнями, так ярко, что смотреть на нее удавалось только через прищур. В траве, вокруг нас, стрекотали кузнечики. И под нами, и в прозрачно-зеленых ветвях березы над головой – тоже что-то стрекотало, и пело, и заливалось хрустальными трелями. День казался бесконечным. И жизнь – бесконечной. И детство, и лето... И те две недели сельского отдыха в гостях у бабушки – для Яны. А для меня – встреча с самым светлым человеком в моем маленьком мире.
Про детскую любовь принято говорить, как о чем-то несерьезном. Как будто это игра во взрослые чувства – и ничего больше. Но это не так. В детстве чувства острее, а душа ранима. Она еще не успела нарастить защитный панцирь, и сжимается, как мягкотелое животное, от каждого укола. И болит, и кровоточит она по-настоящему.
Беззаботные дни, полные игр, купания, прогулок по лесу и долгих, задушевных бесед проносились стремительно. Я едва успевал смотреть им вслед и лишь мечтал, что, возможно, родители моей подруги потеряют работу в городе. И, не зная, куда податься, они всей семьей переедут в наш поселок, отремонтируют старый дом бабушки Греты и поселятся в нем – все вместе: Яна, ее папа и мама, и смешная кудрявая собачка. Я понимал, что такого, скорее всего, никогда не будет, но кто может знать? Судьба иногда преподносит людям странные подарки. В другой раз я думал, что рано или поздно вырасту, окончу школу и, уехав в город, отыщу там свою подружку. У меня даже в мыслях язык не поворачивался сказать – бывшую. Дружба – она навсегда, и, как любовь, никогда не проходит. Мы встретимся через годы, очень обрадуемся друг другу и тогда... Что случится тогда, я представлял себе туманно. И все-таки понимал, чего именно хотел. Заблуждаются те, кто считает, что дети никогда не фантазируют на взрослые темы.
В наш последний вечер мы сидели в беседке, в саду бабушки Греты, и Яна сказала:
- Алекс, ты ведь придешь утром? Проводишь нас?
И вдруг поцеловала меня в щеку, слегка коснувшись ее губами. Мы оба смутились.
- Конечно, приду.
Я знал, что вещи уложены, маленький розовый чемоданчик на колесиках и большая дорожная сумка стоят, собранные, на веранде. И куплены билеты на поезд. Нам с Яной осталось быть вместе совсем не долго.
В ту ночь я впервые за последние две недели положил в карман фиолетовую зажигалку и отправился в заброшенный квартал. Мне хотелось сжечь его дотла, все эти домики и сараи, и дикие яблони, вместе с небом и звездами, и белым серпиком месяца, похожим на заставку Дримворкс. Зачем, спросите вы. Не знаю. Я и сам не понимал, отчего так трудно дышать, и почему руки сами собой сжимаются в кулаки. Наверное, потому, что Яна уезжала. И потому, что я ненавидел дядю Фрица. И тосковал по чему-то недостижимому... По любви, нормальной семье, человеческому теплу. Какая разница. Можно бесконечно объяснять, зачем я это сотворил. Все равно ничего уже не изменишь, как ни объясняй, как ни оправдывайся.
Ночь выдалась знойной, а в предыдущий месяц не выпало ни капли дождя. Огонь разгорелся, жадно, с громким и каким-то отчаянным треском пожирая сухое дерево, и перекинулся на жилые дома. Он полыхал, и никак не мог насытиться, до самого утра, а потом еще половину дня, пока пожарным не удалось, наконец, обуздать его дикую силу. В результате выгорела половина поселка. Наш дом, правда, уцелел. Но многие семьи остались без крыши над головой, а погибли в том огромном пожаре только три человека – Яна, ее мама и бабушка Грета.
Конечно, поджигателя искали, но так и не нашли. На меня никто не подумал, да и кому пришло бы в голову подозревать в столь страшном преступлении десятилетнего мальчишку? Если бы только была надежда отыграть назад и спасти Яну... Чтобы она с мамой просто уехала на следующее утро, как и собиралась, на море, а потом – в свой далекий город. Пусть даже навсегда. Я сам бы пошел в полицию и во всем признался. Лишь бы она осталась жива. Но мертвых не воскресить, увы. И все, что я мог сделать, это клясться самому себе больше никогда, никогда, никогда не играть с огнем.
Нет, вру. Сперва я хотел сжечь дядю Фрица. Нет ничего проще, думал я, чем пробраться ночью к нему в комнату и бросить горящую щепку в его постель. А потом поднять тревогу, разбудить маму и папу. Сказать, что почувствовал запах дыма. Родители спасутся, и дом уцелеет. Но с дядей будет покончено. Ведь это он во всем виноват, говорил я себе.
Признавать свою вину нелегко. Гораздо проще списать все на судьбу, на ошибку, на несчастный случай, на злую волю кого-то другого. Вот только вина, вовремя не узнанная и не признанная, рано или поздно превращается в настоящее чудовище. К счастью, я отказался от мести. Пусть каждый отвечает за свои собственные поступки, как сможет, и как с него спросит когда-нибудь высший суд. А мне – и без того кругом виноватому – никто не давал права судить. И я выбросил фиолетовую зажигалку.