У Петера два билета во Фридрихштадт-Паласт. Подарок от знакомого — его дочь там танцует. Не в кордебалете, нет, на афише она — одна из четырёх главных, в искрящихся стразах, в шпагате.
Петер был воодушевлён. Сказал, что на такие места, как у нас, нельзя ехать на метро — только на такси. И шампанское в антракте — непременно. А после театра, сказал он, положено ужинать. Это было произнесено особенно торжественно.
Он, видимо, решил, что я никогда не была в театре. Спросил — "А в Красноярске театр был?" Я попыталась перечислить: оперный, драматический, театр юного зрителя, музыкальной комедии... Он, невозмутимо: "А в каких ты была и что смотрела?"
И я — с трудом, скребя память: гастроли какого-то грузинского театра, кажется, "Ричард", но не помню, который из них.
А потом — как удар из-под памяти: я была на том спектакле с сестрой. А сын тогда... сын был с моими родителями в доме отдыха. Мы думали, вернутся завтра, а они вернулись в тот же вечер, когда мы ушли в театр. У родителей не было ключей. Они пошли к соседям. А сын был уже болен — сильно болен. Но без температуры. Скорую не вызвали, просто наутро отнесли в поликлинику. Оттуда уже врач — с выражением ужаса на лице — вызвала скорую. Менингит.
Вот почему я забыла о "Ричарде". И о театре. И о себе в театре.
Можно было бы сказать Петеру, что я была в театрах Москвы, Ленинграда, Алма-Аты. Даже в этом самом Фридрихштадт-Паласте — несколько раз. Но не сказала. Потому что в Берлине я бывала в театрах с другими мужчинами. А это — совсем другой репертуар.
Хотела надеть в театр красную блузку, чёрные туфли и шёлковые чёрные брюки. Надевала их на Рождество в ресторан. Сегодня они не застегнулись.
Сегодня выходной. Вознесение Господне. По-немецки — Vatertag, день отцов. Всё закрыто. Брюки не купить.
Я стою в рубашке и домашних штанах. И думаю, что ни к каким билетам, ни к каким антрактам, ни к каким Петеровым церемониям я не готова. Потому что внутри — не глянец, а боль. И память. И что-то такое, что делает меня… не-театралкой.
